Главная » Книги

Гончаров Иван Александрович - Обрыв, Страница 10

Гончаров Иван Александрович - Обрыв



">  Фактические знания его были обширны и не были стоячим болотом, не строились, как у некоторых из усидчивых семинаристов в уме строятся кладбища, где прибавляется знание за знанием как строится памятник за памятником, и все они порастают травой и безмолвствуют.
  У Леонтия, напротив, билась в знаниях своя жизнь, хотя прошлая, но живая. Он открытыми глазами смотрел в минувшее. За строкой он видел другую строку. К древнему кубку приделывал и пир, на котором из него пили, к монете - карман, в котором она лежала.
  Часто с Райским уходили они в эту жизнь. Райский как дилетант - для удовлетворения мгновенной вспышки воображения, Козлов - всем существом своим; и Райский видел в нем в эти минуты то же лицо, как у Васюкова за скрипкой, и слышал живой, вдохновенный рассказ о древнем быте или, напротив, сам увлекал его своей фантазией - и они полюбили друг в друге этот живой нерв, которым каждый был по-своему связан с знанием. Леонтий впадал в пристрастие к греческой и латинской грамоте и бывал иногда сух, казался педантичен, и это не из хвастовства, а потому, что она была ему мила, ома была одеждой, сосудом, облекавшим милую, дорогую, изученную им и приветливо открывавшуюся ему старую жизнь, давшую начало настоящей и грядущей жизни.
  Он любил ее, эту родоначальницу наших знаний, нашего развития, но любил слишком горячо, весь отдался ей, и от него ушла и спряталась современная жизнь. Он был в ней как будто чужой, не свой, смешной, неловкий.
  Леонтий был классик и безусловно чтил все, что истекало из классических образцов или что подходило под них. Уважал Корнеля, даже чувствовал слабость к Расину, хотя и говорил с усмешкой, что они заняли только тоги и туники, как в маскараде, для своих маркизов: но все же в них звучали древние имена дорогих ему героев и мест.
  В новых литературах, там, где не было древних форм, признавал только одну высокую поэзию, а тривиального, вседневного не любил; любил Данте, Мильтона, усиливался прочесть Клопштока - и не мог. Шекспиру удивлялся, но не любил его; любил Гете, но не романтика Гете, а классика, наслаждался римскими элегиями и путешествиями по Италии больше, нежели Фаустом, Вильгельма Мейстера не признавал, но знал почти наизусть Прометея и Тасса.
  Он шел смотреть Рафаэля, но авторитета фламандской школы не уважал, хотя невольно улыбался, глядя на Теньера.
  Он был так беден, как нельзя уже быть беднее. Жил в каком-то чуланчике, между печкой и дровами, работал при свете плошки, и если б не симпатия товарищей, он не знал бы, где взять книг, а иногда белья и платья. Подарков он не принимал, потому что нечем было отдарить. Ему находили уроки, заказывали диссертации и дарили за это белье, платье, редко деньги, а чаще всего книги, которых от этого у него накопилось больше, нежели дров.
  Все юношество кипело около него жизнью, строя великолепные планы будущего: один он не мечтал, не играл ни в полководцы, ни в сочинители, а говорил одно: "Буду учителем в провинции", - считая это скромное назначение своим призванием.
  Товарищи, и между прочим Райский, старались расшевелить его самолюбие, говорили о творческой, производительной деятельности и о профессорской кафедре. Это, конечно, был маршальский жезл, венец его желаний. Но он глубоко вздыхал в ответ на эти мечты.
  - Да, прекрасно, - говорил он, вдумываясь в назначение профессора, - действовать на ряды поколений живым словом, передавать все, что сам знаешь и любишь! Сколько и самому для себя занятий, сколько средств: библиотека, живые толки с собратами, можно потом за границу, в Германию, в Кембридж... в Эдинбург, - одушевляясь, прибавлял он, - познакомиться, потом переписываться ... Да нет, куда мне! - прибавлял он, отрезвляясь, профессор обязан другими должностями, он в советах, его зовут на экзамены... Речь на акте надо читать... Я потеряюсь, куда мне! нет, буду учителем в провинции! - заключал он решительно и утыкал нос в книгу или тетради.
  Все более или менее обманулись в мечтах. Кто хотел воевать, истреблять род людской, не успел вернуться в деревню, как развел кучу подобных себе и осовел на месте, погрузясь в толки о долгах в опекунский совет, в карты, в обеды.
  Другой мечтал добиться высокого поста в службе, на котором можно свободно действовать на широкой арене, и добился места члена в клубе, которому и посвятил свои досуги.
  Вот и Райский мечтал быть артистом, и все "носит еще огонь в груди", все производит начатки, отрывки, мотивы, эскизы и широкие замыслы, а имя его еще не громко, произведения не радуют света.
  Один Леонтий достиг заданной себе цели и уехал учителем в провинцию.
  Пришло время расставаться, товарищи постепенно уезжали один за другим. Леонтий оглядывался с беспокойством, замечал пустоту и тосковал, не зная, по непрактичности своей, что с собой делать,куда деваться.
  - И ты! - уныло говорил он, когда кто-нибудь приходил прощаться.
  Редкий мог не заплакать, расставаясь с ним, и сам он задыхался от слез, не помня ни щитков, ни пинков, ни проглоченных насмешек и не проглоченных, по их милости, обедов и завтраков. Наконец надо было и ему хлопотать о себе. Но где ему? Райский поднял на ноги все, профессора приняли участие, писали в Петербург и выхлопотали ему желанное место в желанном городе.
  Там, на родине, Райский, с помощью бабушки и нескольких знакомых, устроили его на квартире, и только уладились все эти внешние обстоятельства, Леонтий принялся за свое дело, с усердием и терпением вола и осла вместе, и ушел опять в свою, или лучше сказать чужую, минувшую жизнь.
  Татьяна Марковна не совсем была внимательна к богатой библиотеке, доставшейся Райскому, книги продолжали изводиться в пыли и в прахе старого дома Из них Марфенька брала изредка кое-какие книги, без всякого выбора: как, например, Свифта, Павла и Виргинию, или возьмет Шатобриана, потом Расина, потом роман мадам Жанлис, и книги берегла, если не больше, то наравне с своими цветами и птицами.
  Прочими книгами в старом доме одно время заведовала Вера, то есть брала что ей нравилось читала или не читала и ставила опять на свое место. Но все-таки до книг дотрогивалась живая рука, и они кое-как уцелели, хотя некоторые, постарее и позамасленнее, тронуты были мышами. Вера писала об этом через бабушку к Райскому, и он поручил передать книги на попечение Леонтия.
  Леонтий обмер, увидя тысячи три волюмов - и старые, запыленные, заплесневелые книги получили новую жизнь, свет и употребление: пока, как видно из письма Козлова, какой-то Марк чуть было не докончил дела мышей.

    VI

  Леонтий был женат. Эконом какого-то казенного заведения в Москве держал, между прочим, стол для приходящих студентов, давая за рубль с четвертью медью три, а за полтинник четыре блюда. Студенты гурьбой собирались туда.
  Их привлекали не одни щи, лапша, макароны, блины и т. п. из казенной капусты, крупы и муки, не дешевизна стола, а также и дочь эконома, которая управляла и отцом и студентами.
  Она была очень молоденькая в ту эпоху, когда учились Райский и Козлов, но, несмотря на свои шестнадцать или семнадцать лет, чрезвычайно бойкая, всегда порхавшая, быстроглазая девушка. У ней был прекрасный нос и грациозный рот, с хорошеньким подбородком. Особенно профиль был правилен, линия его строга и красива. Волосы рыжеватые, немного потемнее на затылке, но чем шли выше, тем светлее, и верхняя половина косы, лежавшая на маковке, была золотисто-красноватого цвета: от этого у ней на голове, на лбу, отчасти и на бровях, тоже немного рыжеватых, как будто постоянно горел луч солнца.
  Около носа и на щеках роились веснушки и не совсем пропадали даже зимою. Из-под них пробивался пунцовый пламень румянца. Но веснушки скрадывали огонь и придавали лицу тень, без которой оно казалось как-то слишком ярко освещено и открыто.
  Оно имело еще одну особенность: постоянно лежащий смех в чертах, когда и не было чему и не расположена она была смеяться. Но смех как будто застыл у ней в лице и шел больше к нему, нежели слезы, да едва ли кто и видал их на нем.
  Студенты все влюблялись в нее, по очереди или по несколько; в одно время. Она всех водила за нос и про любовь одного рассказывала другому и смеялась над первым, потом с первым над вторым. Некоторые из-за нее перессорились.
  Кто-то догадался и подарил ей парижские ботинки и серьги, она стала ласковее к нему: шепталась с ним, убегала в сад приглашала к себе по вечерам пить чай.
  Другие узнали и последовали тому же примеру: кто дарил материю на платье, под предлогом благодарности о продовольствии, кто доставал ложу, носили ей конфекты, и Уленька стала одинаково любезна почти со всеми.
  Тут развернулись ее способности. Если кто, бывало, станет ревновать ее к другим, она начнет смеяться над этим, как над делом невозможным, и вместе с тем умела казаться строгой, бранила волокит за то, что завлекают и потом бросают неопытных девиц.
  Она порицала и осмеивала подруг и знакомых, когда они увлекались, живо и с удовольствием расскажет всем, что сегодня на заре застали Лизу, разговаривающую с письмоводителем чрез забор в саду, или что вон к той барыне (и имя, отчество и фамилию скажет) ездит все барин в карете и выходит он от нее часу во втором ночи.
  Соперников она учила, что и как говорить, когда спросят о ней, когда и где были вчера, куда уходили, что шептали, зачем пошли в темную аллею или в беседку, зачем приходил вечером тот или другой, - все.
  Леонтий, разумеется, и не думал ходить к ней: он жил на квартире, на хозяйских однообразных харчах, то есть на щах и каше, и такой роскоши, чтоб обедать за рубль с четвертью или за полтинник, есть какие-нибудь макароны или свиные котлеты, - позволять себе не мог. И одеться ему было не во что: один вицмундир и двое брюк, из которых одни нанковые для лета, - вот весь его гардероб.
  Но Райский раза три повел его туда. Леонтий не обращал внимания на Ульяну Андреевну и жадно ел, чавкая вслух и думая о другом, и потом робко уходил домой, не говоря ни с кем, кроме соседа, то есть Райского.
  И некрасив он был: худ, задумчив, черты неправильные, как будто все врознь, ни румянца, ни белизны на лице: оно было какое-то бесцветное.
  Только когда он углубится в длинные разговоры с Райским или слушает лекцию о древней и чужой жизни, читает старца-классика, - тогда только появлялась вдруг у него жизнь в глазах, и глаза эти бывали умны, оживленны.
  Но где Уленьке было заметить такую красоту? Она заметила только, что у него то на вицмундире пуговицы нет, то панталоны разорваны или худые сапоги. Да еще странно казалось ей, что он ни разу не посмотрел на нее пристально, а глядел как на стену, на скатерть.
  Этого еще никогда ни с кем не случалось, кто приходил к ней. Даже и невпечатлительные молодые люди, и те остановят глаза прежде всего на ней.
  А этот ни на нее, ни на кухарку Устинью не взглянет, когда та подает блюда, меняет тарелки.
  А Устинья тоже замечательна в своем роде. Она - постоянный предмет внимания и развлечения гостей. Это была нескладная баба, с таким лицом, которое как будто чему-нибудь сильно удивилось когда-то, да так на всю жизнь и осталось с этим удивлением. Но Леонтий и ее не замечал.
  Уж у Уленьки не раз скалились зубы на его фигуру и рассеянность, но товарищи, особенно Райский, так много наговорили ей хорошего о нем, что она ограничивалась только своим насмешливым наблюдением, а когда не хватало терпения, то уходила в другую комнату разразиться смехом.
  - Какой смешной этот Козлов у вас! - говорила она.
  - Он предобрый! - хвалил его кто-нибудь.
  - Преумный, с какими познаниями: по-гречески только профессор да протопоп в соборе лучше его знают! - говорил другой. - Его адъюнктом сделают. - Высокой нравственности! - прибавлял с увлечением третий.
  Однажды - это было в пятый или шестой раз, как он пришел с Райским обедать, - он, по рассеянности, пересидел за обедом всех товарищей; все ушли, он остался один и задумчиво жевал какое-то пирожное из рису.
  Он не заметил, что Ульяна Андреевна подставила другую полную миску, с тем же рисом. Он продолжал машинально доставать ложкой рис и красть в рот.
  Она тихонько переменила третью, подложив еще рису, и сама из-за двери другой комнаты наблюдала, как он ел, и зажимала платком рот, чтобы не расхохотаться вслух. Он все ел.
  "Добрый! - думала она, - собак не бьет! Какая же это доброта, коли он ничего подарить не может! Умный! - продолжала она штудировать его, - ест третью тарелку рисовой каши и не замечает! Не видит, что все кругом смеются над ним! Высоконравственный!.."
  Она подумала, подумала над этим эпитетом, почесала себе пальцем темя, осмотрела рассеянно свои ногти и зевнула.
  - На нем, кажется, и рубашки нет: не видать! Хороша нравственность! - заключила она.
  Он все ел.
  "Эк жрет: и не взглянет!" - думала она и не выдержала, прииялась хохотать.
  Он услыхал смех, очнулся, растерялся и стал искать фуражку.
  - Не торопитесь, доедайте, - сказала она, - хотите еще?
  - Нет... нет... Я домой... - говорил он стыдливо, не глядя на нее, и совался из угла в угол, отыскивая фуражку.
  А Уленька давно схватила ее с окна и надела на себя.
  - Где же она? Кто-нибудь из ваших унес, - сказала она.
  - Не может быть... - говорил Леонтий, бросая туда и сюда рассеянные взгляды, - свою бы оставил, а то нет никакой.
  "Везде глядит, только не на меня, - медведь!" - думала она.
  - Нет ли какой-нибудь шапки? - спросил он, - тут недалеко, я дойду как-нибудь.
  - Куда вы? Рано: пойдемте в сад! Может быть, фуражку сыщем, - звала она... - Не затащил ли кто-нибудь туда, в беседку?
  Он машинально пошел за ней, и когда они прошли шагов десять по дорожке, он взглянул случайно на нее и увидел свою фуражку. Кроме фуражки, он опять ничего не заметил.
  - Ах! - обрадовался он, - это вы...
  Тут только он взглянул на нее, потом на фуражку, опять на нее и вдруг остановился с удивленным лицом, как у Устиньи, даже рот немного открыл и сосредоточил на ней испуганные глаза, как будто в первый раз увидал ее. Она засмеялась.
  "Насилу разглядел!" - подумала она и надела на него фуражку. s197
  - Что ж вы стали? Идите со мной, - сказала она.
  - Мне пора! - отвечал он, не двигаясь с места.
  - Куда пора? Успеете - я не пущу вас.
  Она быстро опять сняла у него фуражку с головы; он машинально обеими руками взял себя за голову, как будто освидетельствовал, что фуражки опять нет, и лениво пошел за ней, по временам робко и с удивлением глядя на нее.
  - Отчего вы к нам обедать не ходите? Приходите завтра, - сказала она.
  - Дорого! - отвечал он.
  - Дорого! Разве вы... так бедны? - с любопытством спросила она.
  - Да, я очень... - отвечал он, потупясь.
  Он было застыдился своей бедности, потом вдруг ему стало стыдно этой мелкой черты, которая вдруг откуда-то ошибкой закралась к нему в характер.
  - Я очень беден, - сказал он, - разве вам не говорил Райский, что мне иногда за квартиру нечем заплатить: вы видите?
  Он показывал ей полинявший и отчасти замаслившийся рукав вицмундира.
  Она равнодушно глядела на изношенный рукав, как на дело до нее не касающееся, потом на всю фигуру его, довольно худую, на худые руки, на выпуклый лоб и бесцветные щеки. Только теперь разглядел Леонтий этот, далеко запрятанный в черты ее лица смех.
  - Вы смеетесь надо мной? - спросил он с удивлением. Так неестественно казалось ему смеяться над бедностью.
  - И не думала, - равнодушно сказала она, - что за редкость - изношенный мундир? Мало ли я их вижу!
  Он недоверчиво поглядел на нее; она действительно не смеялась и не хотела смеяться, только смеялось у ней лицо.
  - Вон у вас пуговицы нет. Постойте, не уходите, подождите меня здесь! - заметила она, проворно побежала домой и через две минуты воротилась с ниткой, иглой, с наперстком и пуговицей.
  - Стойте смирно, не шевелитесь! - сказала она, взяла в одну руку борт его сюртука, прижала пуговицу и другой рукой живо начала сновать взад и вперед иглой мимо носа Леонтья.
  Щека ее была у его щеки, и ему надо было удерживать дыхание, чтоб не дышать на нее. Он устал от этого напряженного положения, и даже его немного бросило в пот. Он не спускал глаз с нее.
  "Да у ней чистый римский профиль!" - с удивлением думал он.
  Через две минуты она кончила, потом крепко прижалась щекой к его груди; около самого сердца, и откусила нитку. Леонтий онемел на месте и стоял растерянный, глядя на нее изумленными глазами.
  Это кошачье проворство движений, рука, чуть не задевающая его по носу, наконец прижатая к груди щека кружили ему голову.
  Он будто осмелел. От нее веяло на него теплом и нежным запахом каких-то цветов.
  "Что это такое, что же это?.. Она, кажется, добрая, - вывел он заключение, - если б она только смеялась надо мной, то пуговицы бы не пришила. И где она взяла ее? Кто-нибудь из наших потерял!"
  - Что ж стоите? Скажите текст, да поцелуйте ручку! Ах, какой! - сказала она повелительно и прижала крепко свою руку к его губам, все с тем же проворством, с каким пришивала пуговицу, так что поцелуй его раздался в воздухе, когда она уже отняла руку.
  Леонтий взглянул на нее еще раз и потом уже никогда не забыл . В нем зажглась вдруг сильная, ровная и глубокая страсть.
  - Приходите завтра обедать, - сказала она.
  - Дорого! - отвечал он наивно. Но занял у Райского немного денег и пришел. Потом опять пришел.
  Это заметили товарищи, и Райский стал приглашать его чаще. Леонтий понял, что над ним подтрунивают, и хотел было сразу положить этому конец, перестав ходить. Он упрямился.
  - Пойдем! - звал его Райский.
  - Нет, Борис, не пойду, - отговаривался он, - что мне там делать: вы все любезны, красивы, разговаривать мастера, а я! Что я ей? Она вон все смеется надо мной!
  - Да, может быть, она не станет смеяться... - нерешительно говорил Райский, - когда покороче познакомится с тобой.
  - Станет, как не станет! - говорил Леонтий с жалкой улыбкой, оглядывая себя с ног до головы.
  Но, однако ж, пошел и ходил часто. Она не гуляла с ним по темной аллее, не пряталась в беседку, и неразговорчив он был, не дарил он ее, но и не ревновал, не делал сцен, ничего, что делали другие, по самой простой причине: он не видал, не замечал и не подозревал ничего, что делала она, что делали другие, что делалось вокруг.
  Он видел только ее римский чистый профиль, когда она стояла или сидела перед ним, чувствовал веющий от нее на него жар и запах какие-то цветов да часто потрогивал себя за пришитую ею пуговицу.
  Он слушал, что она говорила ему, не слыхал, что говорила другим, и верил только тому, что видел и слышал от нее. И ей не нужно было притворяться перед ним, лгать, прикидываться. Она держала себя с ним прямо, просто, как держала себя, когда никого с ней не было.
  Он так и принимал за чистую монету всякий ее взгляд, всякое слово, молчал, много ел, слушал, и только иногда воззрится в нее странными, будто испуганными глазами, и молча следит за ее проворными движениями, за резвой речью, звонким смехом, точно вчитывается в новую, незнакомую еще ему книгу, в ее немое, вечно насмешливое лицо.
  - Что ты видишь в ней? - приставали товарищи.
  Он смущался, уходил и сам не знал, что с ним делается.
  Перед выходом у всех оказалось что-нибудь: у кого колечко, у кого вышитый кисет, не говоря о тех знаках нежности, которые не оставляют следа по себе. Иные удивлялись, кто почувствительнее, ударились в слезы, а большая часть посмеялись над собой и друг над другом.
  Только Леонтий продолжал смотреть на нее серьезно, задумчиво и вдруг объявил, что женится на ней, если она согласится, лишь только он получит место и устроится. Над этим много смеялись товарищи, и она также.
  Она прозвала его женихом и, смеясь, обещала написать к нему, когда придет время выходить замуж. Он принял это не шутя. С тем они и расстались.
  Что было с ней потом, никто не знает. Известно только, что отец у ней умер, что она куда-то уезжала из Москвы и воротилась больная, худая, жила у бедной тетки, потом, когда поправилась, написала к Леонтью, спрашивала, помнит ли он ее и свои старые намерения.
  Он отвечал утвердительно и лет через пять после выпуска ездил в Москву и приехал оттуда женатым на ней.
  Он любил жену свою, как любят воздух и тепло. Мало того, он, погруженный в созерцание жизни древних, в их мысль и искусство, умудрился видеть и любить в ней какой-то блеск и колорит древности, античность формы.
  Вдруг иногда она мелькнет мимо него, сядет с шитьем напротив, он нечаянно из-за книги поразится лучом какого-то света, какой играет на ее профиле, на рыжих висках или на белом лбу.
  Его поражала линия ее затылка и шеи. Голова ее казалась ему похожей на головы римских женщин на классических барельефах, на камеях: с строгим, чистым профилем, с такими же каменными волосами, немигающим взглядом и застывшим в чертах лица сдержанным смехом.

    VII

  Леонтий не узнал Райского, когда тот внезапно показался в его кабинете.
  - Позвольте узнать, с кем я имею честь говорить... - начал было он.
  Но только Борис Павлович заговорил, он упал в его объятия..
  - Жена! Уленька! Поди-ка, посмотри, кто приехал! - кричал он в садик жене.
  Та бросилась и поцеловала Райского.
  - Как вы возмужали и... похорошели! - сказала она, и глаза у нее загорелись от удовольствия.
  Она бросила беглый взгляд на лицо, на костюм Райского, и потом лукаво и смело глядела ему прямо в глаза...
  - Вы всех здесь с ума сведете, меня первую... Помните?.. - начала она и глазами договорила воспоминание.
  Райский немного смутился и поглядывал на Леонтия, что он, а он ничего. Потом он, не скрывая удивления, поглядел на нее, и удивление его возросло, когда он увидел, что годы так пощадили ее: в тридцать с небольшим лет она казалась если уже не прежней девочкой, то только разве расцветшей, развившейся и прекрасно сложившейся физически женщиной.
  Бойкость выглядывала из ее позы, глаз, всей фигуры. А глаза по-прежнему мечут искры, тот же у ней пунцовый румянец, веснушки, тот же веселый, беспечный взгляд и, кажется, та же девическая резвость!
  - Как вы... сохранились, - сказал он, - все такая же...
  - Моя рыжая Клеопатра! - заметил Леонтий. - Что ей делается: детей нет, горя мало...
  - Вы не забыли меня: помните? - спросила она.
  - Еще бы не помнить! - отвечал за него Леонтий. - Если ее забыл, так кашу не забывают... А Уленька правду говорит: ты очень возмужал, тебя узнать нельзя: с усами, с бородой! Ну, что бабушка? Как, я думаю, обрадовалась! Не больше, впрочем, меня. Да радуйся же, Уля: что ты уставила на него глаза и ничего не скажешь?
  - Что же мне сказать?
  - Скажи - salve, amico {Приветствую, друг... (лат.).}...
  - Ну, ты свое: я и без тебя сумею поздороваться, не учи!
  - Не знает, что сказать лучшему другу своего мужа! Ты вспомни, что он познакомил нас с тобой; с ним мы просиживали ночи, читывали...
  - Да, если б не ты, - перебил Райский, - римские поэты и историки были бы для меня все равно, что китайские. От нашего Ивана Ивановича не много узнали...
  - А в школе, - продолжал Козлов, не слушая его, - защищал от забияк и сам во все время оттаскал меня за волосы... всего два раза...
  - Так было и это? - спросила жена. - Ужели вы его били?
  - Вероятно, шутя...
  - Ах, нет, Борис: больно! - сказал Леонтий, - иначе бы я не помнил, а то помню, и за что. Один раз я нечаянно на твоем рисунке на обороте сделал выписку откуда-то - для тебя же: ты взбесился! А в другой раз... ошибкой съел что-то у тебя...
  - Не рисовую ли кашу? - спросила жена.
  - Вот, она мне этой рисовой кашей житья не дает, - заметил Леонтий, - уверяет, что я незаметно съел три тарелки и что за кашей и за кашу влюбился в нее. Что я, в самом деле, урод, что ли!
  - Нет, ты у меня "умный, добрый и высокой нравственности", - сказала она, с своим застывшим смехом в лице, и похлопала мужа по лбу, потом поправила ему галстук, выправила воротнички рубашки и опять поглядела лукаво на Райского. Он, по взглядам, какие она обращала к нему, видел, что в ней улыбаются старые воспоминания и что она не только не хоронит их в памяти, но передает глазами и ему. Но он сделал вид, что не заметил того, что в ней происходило. Он наблюдал ее молча, и у него в голове начался новый рисунок и два новые характера, ее и Леонтья.
  "Все та же; все верна себе, не изменилась, - думал он. - А Леонтий знает ли, замечает ли? Нет, по-прежнему, кажется, знает наизусть чужую жизнь и не видит своей. Как они живут между собой... Увижу, посмотрю..."
  - Кстати о каше: ты с нами обедаешь, да? - спросил Леонтий.
  - Как это можно! - вступилась жена, - приглашать на такой стол, как наш! Ведь вы же не студенты: Борис Павлович в Петербурге избаловался, я думаю...
  - Ты что ешь? - спросил Леонтий
  - Все, - отвечал Райский.
  - А если все, так будешь сыт. Ну, вот, как я рад. Ах, Борис...право, и высказать не умею!
  Он стал собирать со стола бумаги и книги.
  - Бабушка как бы не стала ждать... - колебался Райский.
  - Ну, уж ваша бабушка! - с неудовольствием заметила Ульяна Андреевна.
  - А что?
  - Не люблю я ее!
  - За что же?
  - Командовать очень любит... и осуждать тоже...
  - Да, правда, она деспотка... Это от привычки владеть крепостными людьми. Старые нравы!
  - Если послушать ее, - продолжала Ульяна Андреевна, - так все сиди на месте, не повороти головы, не взгляни ни направо, ни налево, ни с кем слова не смей сказать: мастерица осуждать! А сама с Титом Никонычем неразлучна: тот и днюет и ночует там...
  Райский засмеялся.
  - Что вы, она просто святая! - сказал он.
  - Ну, уж святая: то нехорошо, другое нехорошо. Только и света, что внучки! А кто их знает, какие они будут? Марфенька только с канарейками да с цветами возится, а другая сидит, как домовой, в углу, и слова от нее не добьешься. Что будет из нее - посмотрим!
  - Это Верочка? Я еще ее не видал, она за Волгой гостит...
  - А кто ее знает, что она там делает за Волгой?
  - Нет, я бабушку люблю, как мать, - сказал Райский, - от многого в жизни я отделался, а она все для меня авторитет. Умна, честна, справедлива, своеобычна: у ней какая-то сила есть. Она недюжинная женщина. Мне кое-что мелькнуло в ней...
  - Поэтому вы поверите ей, если она...
  Ульяна Андреевна отвела Райского к окну, пока муж ее собирал и прятал по ящикам разбросанные по столу бумаги и ставил на полки книги.
  - Поэтому вы поверите, если она скажет вам...
  - Всему, - сказал Райский.
  - Не верьте, неправда, - говорила она, - я знаю, она начнет вам шептать вздор... про m-r Шарля...
  - Кто это m-r Шарль?
  - Это француз, учитель, товарищ мужа: они там сидят, чихают вместе до глубокой ночи... Чем я тут виновата? А по огороду бог знает что говорят... будто я... будто мы...
  Райский молчал.
  - Не верьте - это глупости, ничего нет... - Она смотрела каким-то русалочным, фальшивым взглядом на Райского, говоря это.
  - Что мне за дело? - сказал Райский, порываясь от нее прочь, - я и слушать не стану...
  - Когда же к нам опять придете? - спросила она.
  - Не знаю, как случится... s203
  - Приходите почаще... вы, бывало, любили...
  - Вы все еще помните прошлые глупости! - сказал Райский, отодвигаясь от нее, - ведь мы были почти дети...
  - Да, хороши дети! Я еще не забыла, как вы мне руку оцарапали...
  - Что вы! - сказал Райский, еще отступая от нее.
  - Да, да. А кто до глубокой ночи караулил у решетки?..
  - Какой я дурак был, если это правда! Да нет, быть не может!
  - Да, вы теперь умны стали, и тоже, я думаю, "высокой нравственности"... Шалун! - прибавила она певучим, нежным голосом.
  - Полноте, полноте! - унимал он ее. Ему становилось неловко.
  - Да, мое время проходит... - сказала она со вздохом, и смех на минуту пропал у нее из лица. - Немного мне осталось... Что это, как мужчины счастливы: они долго могут любить...
  - Любить! - иронически, почти про себя сказал Райский.
  - Вы теперь уже не влюбитесь в меня - нет? - говорила она.
  - Полноте: ни в вас, ни в кого! - сказал он, - мое время уж прошло: вон седина пробивается! И что вам за любовь - у вас муж, у меня свое дело... Мне теперь предстоит одно: искусство и труд. Жизнь моя должна служить и тому и другому...
  Он задумался, и Марфенька, чистая, безупречная, с свежим дыханием молодости, мелькнула у него в уме. Его тянуло домой, к ней и к бабушке, но радость свидания с старым товарищем удержала.
  - Ну, уж выдумают: труд! - с досадой отозвалась Ульяна Андреевна. - Состояние есть, собой молодец: только бы жить, а они - труд! Что это, право, скоро все на Леонтья будут похожи: тот уткнет нос в книги и знать ничего не хочет. Да пусть его! Вы-то зачем туда же?.. Пойдемте в сад... Помните наш сад?..
  - Да, да, пойдемте! - пристал к ним Леонтий, - там и обедать будем. Вели, Оленька, давать, что есть - скорее. Пойдем, Борис, поговорим... Да... - вдруг спохватился он, - что же ты со мной сделаешь... за библиотеку?
  - За какую библиотеку? Что ты мне там писал? Я ничего не понял! Какой-то Марк книги рвал...
  - Ах, Борис Павлович, ты не можешь представить, сколько он мне горя наделал, этот Марк: вот посмотри!
  Он достал книги три и показал Райскому томы с вырванными страницами.
  - Вот что он сделал из Вольтера: какие тоненькие томы "Dictionnaire philosophique" {"Философского словаря" (фр.).} стали... А вот тебе Дидро, а вот перевод Бэкона, а вот Макиавелли...
  - Что мне за дело? - с нетерпением сказал Райский, отталкивая книги... - Ты точно бабушка: та лезет с какими-то счетами, этот с книгами! Разве я затем приехал, чтобы вы меня со света гнали?
  - Да как же, Борис: не знаю там, с какими она счетами лезла к тебе, а ведь это лучшее достояние твое, это - книги, книги... Ты посмотри!
  Он с гордостью показывал ему ряды полок до потолка, кругом всего кабинета, и книги в блестящем порядке.
  - Вот только на этой полке почти все попорчено: проклятый Марк! А прочие все целы! Смотри! У меня каталог составлен: полгода сидел за ним. Видишь!..
  Он хвастливо показывал ему толстую писаную книгу, в переплете.
  - Все своей рукой написал! - прибавил он, поднося книгу к носу Райского.
  - Отстань, я тебе говорю! - с нетерпением отозвался Райский.
  - Ты вот садись на кресло и читай вслух по порядку, а я влезу на лестницу и буду тебе показывать книги. Они все по нумерам ... - говорил Леонтий.
  - Вон что выдумал! Отстань, я есть хочу.
  - Ну, так после обеда - и в самом деле теперь не успеем.
  - Послушай: тебе хотелось бы иметь такую библиотеку? - спросил Райский.
  - Мне? Такую библиотеку?
  Ему вдруг как будто солнцем ударило в лицо: он просиял и усмехнулся во всю ширину рта, так что даже волосы на лбу зашевелились.
  - Такую библиотеку, - произнес он, - ведь тут тысячи три: почти все! Сколько мемуаров одних! Мне? - Он качал головой. - С ума сойду!
  - Скажи: ты любишь меня, - спросил Райский, - почему?
  - Еще бы! Из нужды выручал, оттаскал за волосы всего два раза...
  - Ну, так возьми себе эти книги в вечное и потомственное владение, но на одном условии...
  - Мне, взять эти книги! - Леонтий смотрел то на книги, то на Райского, потом махнул рукой и вздохнул.
  - Не шути, Борис: у меня в глазах рябит... Нет, vade retro {Отыди...(лат.).}... Не обольщай...
  - Я не шучу.
  - Бери, когда дают! - живо прибавила жена, которая услышала последние слова.
  - Вот, она у меня всегда так! - жаловался Леонтий. - От купцов на праздники и к экзамену родители явятся с гостинцами - я вон гоню отсюда, а она их примет оттуда, со двора. Взяточница! С виду точь-в точь Тарквиниева Лукреция, а любит лакомиться, не так, как та!..
  Райский улыбнулся, она рассердилась.
  - Подь ты с своей Лукрецией! - небрежно сказала она, - с кем он там меня не сравнивает? Я - и Клеопатра, и какая-то Постумия, и Лавиния, и Корнелия, еще матрона... Ты лучше книги бери, когда дарят! Борис Павлович подарит мне...
  - Не смей просить! - повелительно крикнул Леонтий. - А мы что ему подарим? Тебя, что ли, отдам? - добавил он, нежно обняв ее рукой.
  - Отдай: я пойду - возьмите меня! - сказала она, вдруг сверкнув Райскому в глаза взглядом, как будто огнем.
  - Ну, если не берешь, так я отдам книги в гимназию: дай сюда каталог! Сегодня же отошлю к директору... - сказал Райский и хотел взять у Леонтия реестр книг.
  - Помилуй: это значит, гимназия не увидит ни одной книги... Ты не знаешь директора? - с жаром восстал Леонтий и сжал крепко каталог в руках. - Ему столько же дела до книг, сколько мне до духов и помады... Растаскают, разорвут - хуже Марка!
  - Ну, так бери!
  - Да как же вдруг этакое сокровище подарить! Ее продать в хорошие, надежные руки - так... Ах, боже мой! Никогда не желал я богатства, а теперь тысяч бы пять дал... Не могу, не могу взять: ты мот, ты блудный сын - или нет, нет, ты слепой младенец, невежа...
  - Покорно благодарю...
  - Нет, нет - не то, - говорил, растерявшись, Леонтий. - Ты - артист: тебе картины, статуи, музыка. Тебе что книги? Ты не знаешь, что у тебя тут за сокровища! Я тебе после обеда покажу...
  - А! Ты и после обеда, вместо кофе, хочешь мучить меня книгами: в гимназию!
  - Ну, ну, постой: на каком условии ты хотел отдать мне библиотеку? Не хочешь ли из жалованья вычитать, я все продам, заложу себя и жену...
  - Пожалуйста, только не меня... - вступилась она, - я и сама сумею заложить или продать себя, если захочу!
  Райский поглядел на Леонтья, Леонтий на Райского.
  - За словом в карман не пойдет! - сказал Козлов. - На каком же условии? Говори! - обратился он к Райскому.
  - Чтоб ты никогда не заикался мне о книгах, сколько бы их Марк ни рвал...
  - Так ты думаешь, я Марку дам теперь близко подойти к полкам?
  - Он не спросится тебя, подойдет и сам, - сказала жена,чего он испугается, этот урод?
  - Да, это правда: надо крепкие замки приделать, - заметил Леонтий. - Да и ты хороша: вот, - говорил он, обращаясь к Райскому, - любит меня, как дай бог, чтоб всякого так любила жена...
  Он обнял ее за плечи: она опустила глаза, Райский тоже; смех у ней пропал из лица.
  - Если б не она, ты бы не увидал на мне ни одной пуговицы, - продолжал Леонтий, - я ем, сплю покойно, хозяйство хоть и маленькое, а идет хорошо; какие мои средства, а на все хватает!
  Она мало-помалу подняла глаза и смотрела прямее на них обоих, оттого, что последнее было правда.
  - Только вот беда, - продолжал Леонтий, - к книгам холодна . По-французски болтает проворно, а дашь книгу, половины не понимает; по-русски о сю пору с ошибками пишет. Увидит греческую печать, говорит, что хорошо бы этакий узор на ситец, и ставит книги вверх дном, а по-латыни заглавия не разберет. Opera Horatii {Сочинения Горация (лат.).} - переводит "Горациевы оперы"!..
  - Ну, не поминай же мне больше о книгах: на этом условии я только и не отдам в гимназию, - заключил Райский. - А теперь давай обедать, или я к бабушке уйду. Мне есть хочется.

    VIII

  - Скажи, пожалуйста, ты так век думаешь прожить? - спросил Райский после обеда, когда они остались в беседке.
  - Да, а как же? Чего же мне еще? - спросил с удивлением Леонтий.
  - Ничего тебе не хочется, никуда не тянет тебя? Не просит голова свободы, простора? Не тесно тебе в этой рамке? Ведь в глазах, вблизи - все вон этот забор, вдали - вот этот купол церкви, дома... под носом...
  - А под носом - вон что! - Леонтий указал на книги,мало, что ли? Книги, ученики... жена в придачу, - он засмеялся, - да душевный мир... Чего больше?
  - Книги? Разве это жизнь? Старые книги сделали свое дело; люди рвутся вперед, ищут улучшить себя, очистить понятия, прогнать туман, условиться поопределительнее в общественных вопросах, в правах, в нравах; наконец привести в порядок и общественное хозяйство... А он глядит в книгу, а не в жизнь!
  - Чего нет в этих книгах, того и в жизни нет или не нужно! - торжественно решил Леонтий. - Вся программа, и общественной и единичной жизни, у нас позади: все образцы даны нам. Умей напасть на свою форму, а она готова. Не отступай только - и будешь знать, что делать. Позади найдешь образцы форм и политических и общественных порядков. И лично для себя то же самое: кто ты: полководец, писатель, сенатор, консул, или невольник, или школьный мастер, или жрец? Смотри: вот они все живые здесь - в этих книгах. Учи их жизнь и живи, учи их ошибки и избегай, учи их добродетели и, если можно, подражай. Да трудно! Их лица строги, черты крупны, характеры цельны и не разбавлены мелочью! Трудно вливаться в эти величавые формы, как трудно надевать их латы, поднимать мечи, секиры! Не поднять и подвигов их! Мы и давай выдумывать какую-то свою, новую жизнь! Вот отчего мне никогда ничего и никуда дальше своего угла не хотелось: не верю я в этих нынешних великих людей...
  Он говорил с жаром, и черты лица у самого у него сделались, как у тех героев, о которых он говорил.
  - Стало быть, по-твоему, жизнь там и кончилась, а это все не жизнь? Ты не веришь в развитие, в прогресс?
  - Как не верить, верю! Вся эта дрянь, мелочь, на которую рассыпался современный человек, исчезнет: все это приготовительная работа, сбор и смесь еще неосмысленного материала. Эти исторические крохи соберутся и сомнутся рукой судьбы опять в одну массу, и из этой массы выльются со временем опять колоссальные фигуры, опять потечет ровная, цельная жизнь, которая впоследствии образует вторую древность. Как не веровать в прогресс! Мы потеряли дорогу, отстали от великих образцов, утратили многие секреты их бытия. Наше дело теперь - понемногу опять взбираться на потерянный путь и... достигать той же крепости, того же совершенства в мысли, в науке, в правах, в нравах и в твоем "общественном хозяйстве"... цельности в добродетелях и, пожалуй, в пороках! Низость, мелочи, дрянь - все побледнеет: выправится человек и опять встанет на железные ноги... Вот и прогресс!
  - Ты все тот же старый студент, Леонтий! Все нянчишься с отжившей жизнью, а о себе не подумаешь, кто ты сам?
  - Кто? - повторил Козлов, - учитель латинского и греческого языков. Я так же нянчусь с этими отжившими людьми, как ты с своими никогда не жившими идеалами и образами. А ты кто? Ведь ты художник, артист? Что же ты удивляешься, что я люблю какие-нибудь образцы? Давно ли художники перестали черпать из древнего источника...
  - Да, художник! - со вздохом сказал Райский, - художество мое здесь, - он указал на голову и грудь, - здесь образы, звуки, формы, огонь, жажда творчества, и вот еще я почти не начал...
  - Что же мешает? Ведь ты рисовал какую-то большую картину: ты писал, что готовишь ее на выставку...
  - Черт с ними, с большими картинами! - с досадой сказал Райский, - я бросил почти живопись. В одну большую картину надо всю жизнь положить, а не выразишь и сотой доли из того живого, что проносится мимо и безвозвратно утекает. Я пишу иногда портреты...
  - Что же ты делаешь т

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 211 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа