Главная » Книги

Герцен Александр Иванович - Кто виноват?, Страница 6

Герцен Александр Иванович - Кто виноват?


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

ign="justify">  слово, как у нас теперь говорят об вояжере, посетившем наш город; охота,
  право, пустосло-" вить.
  
  Председатель посмотрел на него строго и, как будто ничего не видал и
  не слыхал, продолжал:
  
  Он был, по их речам, и страшен и злонравен. И, верно, Душенька с
  чудовищем жила. Советы скромности в сей час она забыла, Сестры ли в том
  виной, судьба ли то, иль рок,
  
  Иль Душенькин то был порок,
  
  Она, вздохнув, сестрам открыла, Что только тень одну в супружестве
  любила, Открыла, как и где приходит тень на срок, И происшествия подробно
  рассказала,
  
  Но только лишь сказать не знала,
  
  Каков и кто ее супруг,
  
  Колдун, иль змей, иль бог, иль дух.
  
  - Вот эти стихи не звук пустой, а стихи с душою и с сердцем. Я, мой
  почтеннейший господин советник, по слабости ли моих способностей или по
  недостатку светского образования, не понимаю новых книг, с Василия
  Андреевича Жуковского начиная.
  
  Советник, который отроду ничего не читал, кроме, резолюций губернского
  правления, и то только своего отделения, - по прочим он считал себя
  обязанным
  
  высшей деликатностью подписывать, не читая, - " заметил:
  
  - Без сомнения; а вот я полагаю, что приезжие из столицы не так
  думают.
  
  - Что нам до них! - ответил председатель. - Знаю и очень знаю, все
  повременные издания ныне хвалят Пушкина; читал я и его. Стихи гладенькие,
  но мысли нет, чувства нет, а для меня, когда здесь нет (он ошибкою показал
  на правую сторону груди), так одно пустословие.
  
  - Я сам чрезвычайно люблю чтение, - прибавил советник, которому никак
  не удавалось овладеть предметом разговора, - да времени совсем не имею:
  утро провозишься с проклятыми бумагами, в делах правления истинно мало пищи
  уму и сердцу, а вечером бос-то и чик, вистик.
  
  - Кто хочет читать, - возразил, воздержно улыбаясь, председатель, -
  тот не будет всякий вечер сидеть за картами.
  
  - Конечно, так-с- вот, например, говорят об этом-с Бельтове, что он в
  руки карт не берет, а все читает.
  
  Председатель промолчал.
  
  - Вы, верно, изволили слышать об его приезде?
  
  - Слышал что-то подобное, - отвечал небрежно философ-судия.
  
  - Говорят, страшной учености; вот-с будет вам под пару, нраво-с;
  говорят, что даже по-итальянски умеет.
  
  - Где нам, - возразил с чувством собственного достоинства
  председатель, - где нам! Слыхали мы о господине Бельтове: и в чужих краях
  был, и в министерствах служил; куда нам, провинциальным медведям! А
  впрочем, посмотрим. Я лично по имею чести его знать, - он не посещал меня.
  
  - Да он и у -его превосходительства не был-с, а ведь приехал, я
  думаю, дней пять тому назад... Точно, сегодня в обед будет пять дней. Я с
  Максимом Ивановичем обедал у полицеймейстера, и, как теперь- помню, за
  пудином услышали мы колокольчик; Максим Иваныч, - знаете его слабость, - не
  лытерцел: "Матушка, говорит, Вера Васильевна, простите", подбежал к окну и
  вдруг закричал: "Карета шестерней, да какая карета!" Я к окну: точно,
  карета шестерней, отличнейшая, - Иохима, должно быть, работы, ей-богу.
  Полицмейстер сейчас унтера... "Бельтов-де из Петербурга".
  
  - Мне, сказать откровенно, - начал председатель несколько
  таинственно, - этот господин подозрителен: он или промотался, или в связях
  с полицией, или сам под надзором полиции. Помилуйте, тащится девятьсот
  верст на выборы, имея три тысячи душ!
  
  - Конечно-с, сомнения нет. Признаюсь, дорого дал бы я, чтоб вы его
  увидели: тогда бы тотчас узнали, в чем дело. Я вчера после обеда
  прогуливался, - Семен Иванович для здоровья приказывает, - прошел так раза
  два мимо гостиницы; вдруг выходит в сени молодой- человек, - я так и думал,
  что это он, спросил полового, говорит: "Это - камердинер". Одет, как наш
  брат, нельзя узнать, что человек... Ах, боже мой, да у вашего подъезда
  остановилась карета!
  
  - Что ж вас это удивляет? - возразил стоический председатель. - Меня
  нередко посещают добрые знакомые.
  
  - Да-с; но, может быть...
  
  В эту минуту вошла в комнату толстая, румяная горничная, в глубоком
  дезабилье, и сказала: "Приехал какой-то помещик в карете; я его не видала
  прежде, принимать, что ли?"
  
  - Подай мне халат. - сказал председатель, - и проси...
  
  Что-то вроде улыбки показалось на лице его в то время, как он
  облекался в свой шелковый халат цвета лягушечьей спинки. Советник встал со
  стула и был в сильном волнении.
  
  Человек лет тридцати, прилично и просто одетый, вошел, учтиво кланяясь
  хозяину. Он был строен, худощав, и в лице его как-то странно соединялись
  добродушный взгляд с насмешливыми губами, выражение порядочного человека С
  выражением баловня, следы долгих и скорбных дум с следами страстей,
  которые, кажется, не обуздывались. Председатель, не теряя чувства своей
  доблести, приподнялся с кресел и показывал, стоя на одном месте, вид, будто
  он идет навстречу.
  
  - Я - здешний помещик Бельтов, приехал сюда на выборы и счел себя
  обязанным познакомиться с вами.
  
  - Чрезвычайно рад, - сказал председатель, - чрез-! вычайно рад и
  прошу покорнейше, милостивый государь, занять место. :
  
  Все сели.
  
  - Недавно изволили приехать?
  
  - Дней пять тому назад.
  
  - Откуда?
  
  - Из Петербурга.
  
  - Ну, вам после столичного шума будет очень скучно в монотонной жизни
  маленького нровинциального городка.
  
  - Не знаю, по, право, не думаю; мне как-то в больших городах было
  очень скучно.
  
  Оставимте на несколько минут, или на несколько страниц, председателя и
  советника, который, после получения Анны в петлицу, ни разу не был в таком
  восторге, как теперь: он пожирал сердцем, умом, глазами и ушами приезжего;
  он все высмотрел: и то, что у него жилет был не застегнут на последнюю
  пуговицу, и то, что у него в нижней челюсти с правой стороны зуб был
  выдернут, и проч. и проч. Оставимте их и займемтесь, как NN-цы,
  исключительно странным гостем.
  
  
  
  
  
  
  
   VI
  
  
  Мы уже знаем, что отец Бельтова умер вскоре после его рождения и что
  мать его была экзальте и обвинялась в дурном поведении Бельтова. По
  несчастию, нельзя не согласиться, что она одна из главных причин всех
  неудач в карьере своего сына. История этой женщины сама по себе очень
  замечательна. Она родилась крестьянкой; лет пяти ее взяли во двор: у ее
  барыни были две дочери и муж; муж заводил фабрики, делал агрономические
  опыты и кончил тем, что заложил все имение в Воспитательный дом. Вероятно,
  считая, что этим исполнил свое экономическое призвание в мире сем, он умер.
  Расстройство дел ужаснуло вдову; она плакала, плакала, наконец утерла слезы
  и с мужеством великого человека принялась за поправку имения. Только ум
  женщины, только сердце нежной матери, желающей приданого дочерям, может
  изобрести все средства, употребленные ею для достижения цели. От сушения
  грибов и малины, от сбора талек и обвешиванья маслом до порубки в чужих
  рощах и продажи парней в рекруты, не стесняясь очередью, - все было
  употреблено в действие (это было очень давно, и что теперь редко
  встречается, то было еще в обычае тогда), - И, надобно правду сказать,
  помещица села Засекина Пользовалась всеобщей репутацией несравненной
  Maтери.
  
  Между разными бумагами покойного агронома она нашла вексель, данный
  ему содержательницей какого-то пансиона в Москве, списалась с нею, но,
  видя, что деньги мудрено выручить, она уговорила ее принять к себе
  трех-четырех дворовых девочек, предполагая из них сделать гувернанток для
  своих дочерей или для посторонних. Через несколько лет возвратились
  доморощенные гувернантки к барыне с громким аттестатом, в котором было
  написано, что они знают закон божий, арифметику, российскую пространную и
  всеобщую краткую историю, французский язык и проч., в ознаменование чего
  при акте их наградили золотообрезными экземплярами "Paul et Virginie"
  ["Поль и Виргиня" (фр.)]. Барыня велела очистить для них особую комнату и
  ждала случая их пристроить. Тетка отца нашего Бельтова искала именно в это
  время воспитательницу для своих дочерей й, узнав, что соседка ее имеет
  гувернанток, ей принадлежащих, адресовалась к ней, - потолковали о цене,
  поспорили, посердились, разошлись и, наконец, поладили. Барыня позволила
  тетке выбрать любую, и выбор пал на будущую мать нашего героя. ?ода через
  два-три приехал в свою деревню отец Владимира. Он был молод, развратен,
  игрок, в отставке, охотник пить, ходить с ружьем, показывать ненужную удаль
  и волочиться за всеми женщинами моложе тридцати лет и без значительных
  недостатков в лице. Со всем этим нельзя сказать, чтоб он был решительно
  пропащий человек: праздность, богатство, неразвитость и дурное общество
  нанесли на него "семь фунтов грязи", как выражается один мой знакомый, но к
  чести его должно сказать, что грязь не вовсе приросла к нему. Бельтов был
  редко чем-нибудь занят и потому часто посещал свою тетку; имение его было в
  пяти верстах от теткиной усадьбы. Софи (так звали гувернантку) приглянулась
  ему: ей было лет двадцать, - высокая ростом, брюнетка, с темными глазами и
  с пышной косой юности. Долго думать казалось Бельтову смешным; он, вопреки
  Вобановой системе, не повел дальних апрошей, а как-то, оставшись с ней один
  в комнате, обнял ее за талию, расцеловал и звал очень усердно пройтиться
  вечером по саду. Она вырвалась из его рук, хотела было кричать, но чувство
  стыда, но боязнь гласности остановили ее; без памяти бросилась она в свою
  комнату и тут в первый раз вымерила всю длину, ширину и глубину своего
  двусмысленного положения. Раздраженный отказом, Бельтов начал ее
  преследовать своей любовью, дарил ей брильянтовый перстень, который она не
  взяла, обещал брегетовские часы, которых у него не было, и не мог
  надивиться, откуда идет неприступность красавицы; он и ревновать
  принимался, но не мог найти к кому; наконец, раздосадованный Бельтов
  прибегнул к угрозам, к брани, - и это не помогло; тогда ему пришла другая
  мысль в голову: предложить тетке большие деньги за Софи, - он был уверен,
  что алчность победит ее выставляемое целомудрие; но как человек, вечно
  поступавший очертя голову, он намекнул о своем намерении бедной девушке;
  разумеется, это ее испугало более всего прочего, она бросилась к ногам
  своей барыни, обливаясь слезами, рассказала ей все и умоляла позволить
  ехать в Петербург. Не знаю, как это случилось, но она барыню застала
  врасплох; старуха, не зная Талейранова правила - "никогда не следовать
  первому побуждению сердца, потому что оно всегда хорошо", - тронулась ее
  судьбою и предложила ей отпускную за небольшой взнос двух тысяч рублей. "Я
  сама, - сказала она ей, - заплатила за тебя эти деньги; а корм и платье, с
  тех пор потраченные на тебя? Ну, а пока выплатишь деньги, присылай мне
  какой-нибудь небольшой оброк, рублей сто двадцать, и я велю Платошке
  написать паспорт; он ведь у меня дурак, испортит, пожалуй, лист, а нынче
  куды дорога гербовая бумага". Софи согласилась на все, благодарила,
  обливаясь слезами, барыню и несколько успокоилась. Через неделю Платошка
  написал паспорт, заметил в нем, что у ней лицо обыкновенное, нос
  обыкновенный, рост средний, рот умеренный и что особых примет не оказалось,
  кроме по-французски говорит; а через месяц Софи упросила жену управляющего
  соседним имением, ехавшую в Петербург положить в ломбард деньги и отдать в
  гимназию сына, взять ее с собою; кибитку нагрузили грибами, вареньем,
  медом, мочеными и сушеными ягодами, назначенными в подарки; жена
  управляющего оставила только место для себя;
  
  Софи поместилась на какой-то кадке, которая в продолжение девятисот
  верст напоминала ей, что она сделана не из лебяжьего пуха. Гимназиста
  усадили на козлах; он был долговязый малый, лет четырнадцати, куривший
  нежинские корешки и более развитый, нежели казалось; он всю дорогу ухаживал
  за Софи, и если б не помойного цвета прищуренные глаза его матери, то он,
  может быть, перещеголял бы Бельтова. А рrороs [Кстати (фр.)], Бельтов
  сделал опыт увезти Софи, когда она переезжала от тетки к управительше, и
  вероятно бы увез, если б кучер не нарезался пьян и не сбился с дороги, С
  досады и в первую минуту горького созна- , ния о кислоте винограда Бельтов
  разболтал свой роман не совсем в том виде, как он был, компании игроков. Он
  представил, что тетка его, ревнивая, как все старухи, насильно услала
  Софью, влюбленную в него более, нежели по уши; впрочем, он отчасти был рад,
  что она уехала и увезла с собой кой-какие знаки его внимания. Известно, что
  из кочующих племен в Европе цыгане и игроки никогда не ведут оседлой жизни,
  и потому нет ничего удивительного, что один из слушателей Бельтова через
  несколько дней был уже в Петербурге. Он находился в самой тесной дружбе с
  француженкой Жу-кур, содержательницей пансиона. Жукур, шнуровавшаяся
  ежедневно до сорока лет и носившая платья с высоким воротом из стыдливости,
  была неумолимо строга к нравственности ближнего; говоря о том о сем, она
  рассказала своему другу, что у ней нанялось классной дамой престранное
  существо, принадлежащее NN-ской госпоже и говорящее прекрасно
  по-французски. Кочующий друг расхохотался. "Ба! старая знакомая! это
  прекрасно! это превосходно - ха, ха, ха, ха, - помилуйте, да я ее тысячу
  раз видал у Бельтова, куда она таскалась по ночам, когда у тетки в доме все
  спали". Потом, ревнуя о репутации заведения, он предупредил мадам Жукур
  насчет положения Софи. Жукур была вне себя от испуга, кричала: "Quelle
  demoralisation dans се pays barbarei" [Какой разврат в этой варварской
  стране! (фр.)], забыла от негодования все на свете, даже и то, что у
  привилегированной повивальной бабки, на углу их улицы, воспитывались два
  ребенка, разом родившиеся, из которых один был похож на Жукур, а другой -
  на кочующего друга. Сгоряча она хотела послать за квартальным, потом ехать
  к французскому консулу, но рассудила, что это вовсе не нужно, и
  просто-напросто прогнала Софи из дому самым грубым образом, забыв второпях
  отдать ей следующие деньги. - Жукур рассказала трем другим содержательницам
  страшную историю, эти - всем остальным в Петербурге. Куда ни адресовалась
  бедная девушка, везде ей указывали дверь. Она стала искать частного места,
  но где найти - знакомых нет, Вышло было какое-то место в отъезд, и довольно
  выгодное, но мать прежде, нежели кончила, съездила- осведомиться к мадам
  Жукур - и потом благодарила провидение за спасение дочери. Софи подождала
  еще неделю, пересчитала свои деньги, - у ней было тридцать пять рублей и
  никаких надежд; квартира, которую она наняла, была ей не по карману, и она,
  долго искав, переехала наконец в пятый, если не шестой, этаж огромного дома
  в конце Гороховой, набитого всякой сволочью. Двумя грязными двориками,
  имевшими вид какого-то дна не вовсе просохнувшего озера, надобно было дойти
  до маленькой двери, едва заметной в колоссальной стене; оттуда вела сырая,
  темная, каменная, с изломанными ступенями, бесконечная лестница, на которую
  отворялись, при каждой площадке, две-три двери; в самом верху, на финском
  небе, как выражаются петербургские остряки, нанимала комнатку
  немка-старуха; у нее паралич отнял обе ноги, и она полутрупом лежала
  четвертый год у печки, вязала чулки по будням и читала Лютеров перевод
  Библии по праздникам. Комнатка была шага в три; из них два казались бедной
  немке совершенной роскошью, и она отдавала их внаем, вместе с окном, от
  которого на пол-аршина возвышалась боковая, некрашеная кирпичная стена
  другого дома. Софи поговорила с немкой и наняла этот будуар; в этом будуаре
  было грязно, черно сыро и чадно; дверь отворялась в холодный коридор, по
  которому ползали какие-то дети, жалкие, оборванные, бледные, рыжие, с
  глазами, заплывшими золотухой; кругом все было битком набито пьяными
  мастеровыми; лучшую квартиру в этом этаже занимали швеи; никогда не было,
  по крайней мере днем, заметно, чтоб они работали, но по образу жизни видно
  было, что они далеки от крайности; кухарка, жившая у них, ежедневно раз
  
  гпять бегала в полпивную с кувшином, у которого был отбит нос... Все
  старания найти место были тщетны; добрая немка просила и хлопотала через
  единственную Свою знакомую и соотечественницу, жившую у кого-то при детях,
  поразведать, нет ли какого места? Та обещала, но ничего не представилось.
  Софи решилась на последнее: она стала искать места горничной и нашла было
  одно; в цене сошлись, но особая примета в паспорте так удивила барыню, что
  она сказала: "Нет, голубушка, мне не по состоянию иметь горничную, которая
  говорит по-французски". Софи принялась шить белье. Начальница швей была
  очень довольна ее строчкой, заплатила ей почти все, что следовало по
  уговору, и звала к себе напиться чаю, вместо которого потчевала розовым
  пивом; она очень приглашала бедную девушку переехать к себе, но какой-то
  внутренний ужас остановил Софи, и она отказалась. Это очень оскорбило
  начальницу, и она, с гордостью захлопнув дверь, когда Софи ушла, сказала:
  "Сама придешь заискивать, дворянка какая важная! У нас немка из Риги живет
  не хуже тебя собой". Вечером начальница с колкой иронией отзывалась о
  бедной девушке комиссару, приходившему иногда вечером отдыхать в приятном
  обществе от дневных трудов, и так заинтересовала его, что он немедленно
  отправился в комнату немки и спросил ее:
  
  - Что, фрау-мадам, как живете-можете? А? Пора бы ведь за ногами!
  
  Немка, торопливо надевая чепчик, который всегда лежал возле нее для
  непредвидимых случаев, отвечала:
  
  - Што телить, бог не перебирай!
  
  - Ну, а где же эта Телебеевой девка, Софья Немчинова?
  
  - Здесь, - отвечала Софи.
  
  - Где это тебя угораздило выучиться по-французски, а? Плут-девка,
  должно быть; ну-тка, поговори по-французски.
  
  Софи молчала.
  
  - Видно, не умеешь? Ну, что-нибудь скажи-ка. Софи молчала, и ее глаза
  были полны слез.
  
  - Фрау-мадам, что, умеет она по-вашему?
  
  - Ошень карашо!
  
  - Небось как ты - вприсядку плясать... а что вы этак настоечки не
  держите? Я что-то прозяб.
  
  - Нет, - отвечала немка.
  
  - Плохо, ну, а это яблоко чье? (Яблоко это принесла знакомая немке
  старуха, и она его берегла с середы, чтоб закусить им Лютеров перевод
  Библии в воскресенье.)
  
  - Мой, - отвечала немка.
  
  - Ну, где тебе его раскусить; вот ведь француженка эта съест у тебя;
  ну, прощайте, - сказал комиссар, не сделавший, впрочем, никакого вреда, и,
  очень довольный собою, отправился, с яблоком в кармане, к швеям.
  
  Томно, страшно тянулись дни; несчастная девушка потухала в этой грязи,
  оскорбляемая, унижаемая всем и всеми. Не будь она так развита, может быть,
  она сладила бы как-нибудь, нашлась бы и тут; но воспитание раскрыло в ней
  столько нежного, деликатного, что на нее все окружающее действовало в
  десять раз сильнее. Были минуты такого изнурения, такого оне- мения сил,
  что онег, вероятно, упала бы глубоко, если б не была защищена от падения
  той грязной, будничной наружностью, под которой порок выказывался ей. Были
  минуты, в которые мысль принять яду приходила ей в голову, она хотела себя
  казнить, чтоб выйти из безвыходного положения; она тем блище была к
  отчаянию, что не могла себя ни в чем упрекнуть; были минуты, в которые
  злоба, ненависть наполняли и ее сердце; в одну из таких минут она схватила
  перо и, сама не давая себе отчета, что делает и для чего, написала, в
  каком-то торжественном гневе, письмо к Беяьтову. Вот оно:
  
  "Я не хочу удерживаться более. Пишу к вам, пишу для того только, чтоб
  иметь последнюю, может быть, радость в моей жизни - высказать вам все
  презренье мое; я охотно заплачу последние копейки, назначенные на хлеб, за
  отправку письма; я буду жить мыс-лию, что вы прочтете его. Ваши поступки со
  мной, в доме вашей тетушки, показали мне в вас безнравственного шалуна,
  бездушного развратника; я еще, разумеется, по неопытности, извиняла вас
  дурным воспитанием, кругом, в котором вы тратите свою жизнь; я извиняла вас
  тем, что мое странное положение вызывало вас на это. Но клевета, которой вы
  повершили их, гнусная, подлая клевета, показала мне всю меру вашей низости,
  даже не злодейства, а именно низости: вы ре- шились из мести, из мелкого
  самолюбия погубить беззащитную девушку, налгать на нее. И за что? Разве вы
  в самом деле любили меня? Спросите свою совесть... Радуйтесь же, вам
  удалось: ваш приятель очернил меня здесь, меня выгнали, на меня смотрели с
  презрением, мои уши должны были слышать страшные оскорбления; наконец, я
  без куска хлеба, а потому выслушайте от меня, что я сама гнушаюсь вами,
  потому что вы мелкий, презренный человек; выслушайте это от горничной вашей
  тетки... Как мне приятно думать о бессильной злобе, о бешенстве с которыми
  вы будете читать эти строки; а ведь вы слывете за порядочного человека и,
  вероятно, послали бы пулю в лоб, если б кто-нибудь из равных вам сказал
  это".
  
  Бельтов, проигравшийся в пух, раздосадованный, валялся перед чаем на
  диване, когда посланный в город привез ему, между прочим, и письмо от Софи.
  Он не Знал ее руки; следовательно, не догадался по адресу, от кого письмо,
  и прехладнокровно развернул его. При первой строчке рука его задрожала, но
  он дочитал письмо спокойно, встал, бережно сложил его, потом сел на стул и
  обернулся головою к окну. Два часа просидел он в этом положении; чай давно
  уже стоял на столе, и он не хлебнул еще из своего стакана; трубка его
  давным-давно докурилась, и он не кликал казачка. Когда он соверигенно
  пришел в себя, ему показалось, что он вынес тяжкую, долгую болезнь; он
  чувствовал слабость в ногах, усталь, шум в ушах; провел раза два рукою по
  голове, как будто щупая, тут ли она; ему было холодно, он был бледен как
  полотно; пошел в спальню, выслал человека и бросился на диван, совсем
  одетый... Через час он позвонил; а на другой день, чем свет, по плотине
  возле мельницы простучала дорожная Коляска, и четверка сильных лошадей
  дружно подымала ее в гору; мельники, вышедшие посмотреть, спрашивали: "Куда
  это наш барин?" - "Да, говорят, в Питер", - отвечал один из них. А через
  полгода по тому же мосту простучала та же коляска назад: барин воротился с
  барыней. Сельский священник, ходивший поздравить Бельтова с приездом,
  возвратясь домой, с величайшим удивлением говорил жене:
  
  - Попадья, а попадья! Знаешь, кто барыня? Вот;
  
  что была учителыщца-то, бывшая у Веры Васильевны от засекинской
  барыни. Чудны дела твои, господи!
  
  - Чтo? Небось, - отвечала попадья, - приступу нет?
  
  - Нет, не хочу лжесвидетельствовать, - отвечал священник, -
  словоохотна и благодушна.
  
  Тетка, двое суток сердившаяся на Бельтова за его первый пассаж с
  гувернанткой, целую жизнь не могла забыть несносного брака своего
  племянника и умерла, не пуская его на глаза; она часто говорила, что дожила
  бы до ста лет, если б этот несчастный случай не лишил ее сна и аппетита.
  Видно, уж таково устройство женского сердца: сама Бельтова не могла изжить
  страшного опыта, перенесенного ею до замужества. Есть нежные и тонкие
  организации, которые именно от нежности не перерываются горем, уступают ему
  по видимому, но искажаются, но принимают в себя глубоко, ужасно глубоко
  испытанное и в продолжение всей жизни не могут отделаться от его влияния;
  выстраданный опыт остается какой-то злотворной материей, живет в крови, в
  самой жизни, и то скроется, то вдруг обнаруживается с страшной силой и
  разлагает тело. Именно такая натура была у Бельтовой: ни любовь мужа, ни
  благотворное влияние на него, которое было очевидно, не могли исторгнуть
  горького начала из души ее; она боялась людей, была задумчива, дика,
  сосредоточена в себе, была худа, бледна, недоверчива, все чего-то боялась,
  любила плакать и сидела молча целые часы на балконе. Года через три Бельтов
  простудился и дней к пять умер; тело его, изнуренное прежней жизнию, не
  имело достаточных сил победить горячку; он умер в беспамятстве. Софи
  поднесла к нему двухгодового мальчика: он дико взглянул на него, и
  испуганный ребенок потянулся ручонками в другую комнату. Удар этот сильно
  потряс Бельтову: она любила этого человека за его страстное раскаяние; она
  узнала благородную натуру из-за грязи, которая к ней пристала от
  окружавшего ее; она оценила его перемену; она любила даже иногда
  возвращавшиеся порывы буйного разгула и дикой необузданности избалованного
  ирава.
  
  Со всей своей болезненной раздражительностью обратилась Бельтова,
  после потери мужа, на воспитание малютки; если он дурно спал ночью - она
  вовсе не спала; если он казался нездоровым - она была больна; словом, она
  им жила, им дышала, была его нянькой, кормилицей, люлькой, лошадкой. Но и
  эта судорожная любовь к сыну была смешана у ней с черным началом ее души.
  Мысль, что она потеряет ребенка, почти бес-престанно вплеталась в мечты ее;
  она часто с отчаянием смотрела на спящего младенца и, когда он был очень
  покоен, робко подносила трепещущую руку к устам его. Но, вопреки
  внутреннему голосу матери, как она называла болезненные грезы свои, ребенок
  рос и, если не был очень здоров, то не был и болен. Она не выезжала из
  Белого Поля; мальчик был совершенно один и, как все одинокие дети, развился
  не по летам; впрочем, и помимо внешних влияний, в ребенке были видимы
  несомненные признаки редких способностей и энергического характера. Настало
  время учения. Бельтова отправилась с сыном в Москву, для того чтоб найти
  гувернера. У ее покойного мужа жил в Москве дядя, оригинал большой руки,
  ненавидимый всей роднёю, капризный холостяк, преумпый, препраздный и, в
  самом деле, пренесносный своей своеобычностью.
  
  Не могу никак удержаться, чтоб не сказать не-, сколько слов и об этом
  чудаке: меня ужасно занимают биографии всех встречающихся мне лиц. Кажется,
  будто жизнь людей обыкновенных однообразна, - это только кажется: ничего на
  свете нет оригинальнее и разнообразнее биографий неизвестных людей,
  особенно там, где пет двух человек, связанных одной общей идеей, где всякий
  молодец развивается на свой образец, без задней мысли - куда вынесет! Если
  б можно было, я составил бы биографический словарь, по азбучному порядку,
  всех, например, бреющих бороду, сначала; для краткости можно бы выпустить
  жизнеописания ученых, литераторов, художников, отличившихся воинов,
  государственных людей, вообще людей, занятых общими интересами: их жизнь
  однообразна, скучна; успехи, таланты, гонения, рукоплескания, кабинетная
  жизнь или жизнь вне дома, смерть на полдороге, бедность в старости, -
  ничего своего, а все принадлежащее эпохе. Вот поэтому-то- я нисколько не
  избегаю биографических отступлений: они раскрывают всю роскошь мироздания.
  Желающий может пропускать эти эпизоды, но с тем вместе он пропустит и
  повесть. Итак, биография дядюшки.
  
  Отец его - степной помещик, прикидывавшийся всегда разоренным, - ходил
  всю жизнь в нагольном тулупе, сам ездил продавать в губернский город рожь,
  овес и гречиху, причем, как водится, обмеривал и был за это проучаем
  иногда. Однако сына своего, несмотря на расстроенные обстоятельства, он
  отправил в гвардию и с ним - две четверки лошадей, двух поваров,
  камердинера, лакея-гиганта и четырех мальчиков как hors d'oeuvre
  [добавление к главному (фр.)]. В Петербурге находили, что молодой офицер
  прекрасно воспитан, то есть имеет восемь лошадей, не меньшее число людей,
  двух поваров и проч. Все шло сначала как по маслу; будущий дядюшка сделался
  гвар-дии поручиком, как вдруг произошло важное событие в его жизни: оно
  случилось в семидесятых годах. В прекрасный зимний день ему вздумалось
  прокатиться в санях по Невскому; за Аничковым мостом его нагнали большие
  сани тройкой, поравнялись с ним, хотели обогнать, - вы знаете сердце
  русского: поручик закричал кучеру: "Пошел!" - "Пошел!" - закричал львиным
  голосом высокий, статный мужчина, закутанный в медвежью шубу и сидевший в
  других санях. Поручик обогнал. Задыхаясь от бешенства, при повороте
  господин в медвежьей шубе, державший в руке арапник, вытянул им поручичьего
  кучера, нарочно зацепив за барина:
  
  - Не перегонять, бестия!
  
  - Что вы, с ума сошли? - спросил офицер. - Я хочу отучить вашего
  дурака, чтоб он не смел
  
  перегонять.
  
  - Я ему велел скакать, милостивый государь, и вы понимаете, что я
  слишком уважаю мундир моей государыни, чтоб позволить запятнать его. - Ба,
  какой молодчик, - да кто ты такой?
  
  - Да ты кто? - спросил поручик, готовый броситься на него,

Другие авторы
  • Морозова Ксения Алексеевна
  • Глинка Сергей Николаевич
  • Бухов Аркадий Сергеевич
  • Минченков Яков Данилович
  • Гельрот М. В.
  • Анучин Дмитрий Николаевич
  • Боборыкин Петр Дмитриевич
  • Сатин Николай Михайлович
  • Ибрагимов Николай Михайлович
  • Добролюбов Николай Александрович
  • Другие произведения
  • Светлов Валериан Яковлевич - Совесть Степана Ивановича
  • Шекспир Вильям - Иль жить, или не жить, теперь решиться должно
  • Орлов Е. Н. - Сократ. Его жизнь и философская деятельность
  • Гайдар Аркадий Петрович - Мысли о бюрократизме
  • Анучин Дмитрий Николаевич - Анучин Д. Н.: биографическая справка
  • Вяземский Петр Андреевич - О новом французском поэте
  • Житков Борис Степанович - Как я ловил человечков
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Общая реторика Н. Кошанского. Издание девятое...
  • Вольнов Иван Егорович - Мих. Минокин. Иван Вольнов и его главная книга
  • Лесков Николай Семенович - Пугало
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 236 | Комментарии: 5 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа