Главная » Книги

Герцен Александр Иванович - Кто виноват?, Страница 5

Герцен Александр Иванович - Кто виноват?


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

div>
  преступного? Почему вы думаете, что мои намерения порочны?
  
  - А вот почему: если б вы имели честные намерения, так вы бы не стали
  с толку сбивать девушку своими билье-ду [любовными записками (от фр. billet
  doux)], а пришли бы ко мне. Вы знаете, по плоти я ей отец, так вы бы и
  пришли ко мне, да и попросили бы моего согласия и позволения; а вы задним
  крыльцом пошли, да и попались, - прошу на меня не пенять, я у себя в доме
  таких романов не допущу; мудреное ли дело девке голову вскружить! Нет, не
  ожидал я от вас; вы мастерски прикидывались скромником; и она-то
  отличилась, поблагодарила за воспитание и за попечение! Глафира Львовна всю
  ночь проплакала.
  
  - Письмо в ваших руках, - заметил Круциферский, - вы из него можете
  увидеть, что оно первое.
  
  - Первый блин, да комом. А что, в этом первом письме вы просите ее
  руки, что ли?
  
  - Я не смел и думать.
  
  - Как это на одно так смелы, а на другое робки? С какою же целью вы
  писали мышиные лапки на целом почтовом листе кругом?
  
  - Я, право, - отвечал Круциферский, пораженный словами Петрова, - не
  смел и думать о руке Любови Александровны: я был бы счастливейший из
  смертных, если б мог надеяться...
  
  - Красноречие - вот вас этому-то там учат, морочить словами! А
  позвольте вас спросить: если б я и позволил вам сделать предложение и был
  бы не прочь выдать за вас Любу, - чем же вы станете жить?
  
  Негров, конечно, не принадлежал к особенно умным людям, но он обладал
  вполне нашей национальной сноровкой, этим особым складом практического ума,
  который так резко называется: себе на уме. Выдать Любу замуж за кого бы то
  ни было - было его любимою мечтою, особенно после того, как почтенные
  родители заметили, что при ней милая Лизонька теряет очень много. Гораздо
  прежде письма Алексею Абрамовичу приходило в голову женить Круциферского на
  Любоньке, да и пристроить его где-нибудь в губернской службе. Мысль эта
  явилась на том основании, на котором он говорил, что если секретарик
  добренький подвернется, то Любу и отдать за него. Первое, что ему пришло в
  голову, когда он открыл любовь Круциферского, - заставить его жениться; он
  думал, что письмо было шалостью, что молодой человек не так-то легко
  наденет на себя ярмо брачной жизни; из ответов Круциферского Негров ясно
  видел, что тот жениться не прочь, и потому он тотчас переменил сторону
  атаки и завел речь о состоянии, боясь, что Круциферский, ре-шась на брак,
  спросит его о приданом.
  
  Круциферский молчал; вопрос Негрова придавил чугунной плитою его
  грудь.
  
  - Вы, - продолжал Негров, - вы не ошибаетесь ли васчет ее состояния?
  У нее ничего нет и ждать неоткуда; конечно, из моего дома я выпущу ее не в
  одной юбке, по, кроме тряпья, я не могу ничего дать: у меня своя невеста
  растет.
  
  Круциферский заметил, что вопрос о приданом совершенно чужд для него.
  Негров был доволен собою и думал про себя: "Вот настоящая овца, а еще
  ученый!"
  
  - Вот то-то, любезнейший; с конца добрые люди не начинают. Прежде,
  нежели цидулки писать да сбивать с толку, надобно бы подумать, что вперед;
  если вы в самом деле ее любите да хотите руки просить, отчего же вы не
  позаботились о будущем устройстве?
  
  - Что мне делать? - спросил Круциферский голосом, который потряс бы
  всякого человека с душою.
  
  - Что делать? Ведь вы - классный чиновник да еще, кажется, десятого
  класса. Арифметику-то да стихи в сторону; попроситесь на службу царскую;
  полно баклуши бить - надобно быть полезным; подите-ка на службу в казенную
  палату: вице-губернатор нам свой человек; со временем будете советником, -
  чего вам больше? И кусок хлеба обеспечен, и почетное место.
  
  Отроду Круциферскому не приходило в голову идти на службу в казенную
  или в какую бы то пи было палату; ему было так же мудрено себя представить
  советником, как птицей, ежом, шмелем или ие знаю чем. Однако он чувствовал,
  что в основе Негров прав; он так был непроницателен, что не сообразил
  оригинальной патриархальности Негрова, который уверял, что у Любоньки
  ничего нет и что ей ждать неоткуда, и вместе с тем распоряжался ее рукой,
  как отец.
  
  - Я мог бы лучше занять место учителя гимназии, - сказал наконец
  Дмитрий Яковлевич.
  
  - Ну, это будет поплоше. Что такое учитель гимназии? Чиновник и нет,
  и к губернатору никогда не приглашают, разве одного директора, жалованье
  бедное.
  
  Последняя речь была произнесена обыкновенным тоном; Негров совершенно
  успокоился насчет негоциации и был уверен, что Круциферский из его рук не
  ускользнет.
  
  - Глаша! - закричал Негров в другую комнату. - Глаша!
  
  Круциферский помертвел: он думал, что последний поцелуй любви для
  Глафиры Львовны так же был важен и поразителен, как для него первый
  поцелуй, попавшийся не по адресу.
  
  - Что тебе? - отвечала Глафира. Львозна.
  
  - Поди сюда.
  
  Глафира Львовна вошла, придавая себе гордую и величественную мин.у,
  которая, разумеется, к ней не шла и которая худо скрывала ее
  замешательство. По несчастию, Круциферский не мог этого заметить: он боялся
  взглянуть на нее.
  
  - Глаша! - сказал Негров. - Вот Дмитрий Яковлевич просит Любонькиной
  руки. Мы ее всегда воспитывали и держали, как дочь родную, и имеем право
  располагать ее рукою; ну, а все же не мешает с нею поговорить; это твое
  женское дело.
  
  - Ах, боже мой! вы сватаетесь? какие новости! - сказала с горечью
  Глафира Львовна. - Да это сцена ив "Новой Элоизы"!
  
  Если б я был на месте Круциферского, то сказал бы, чтоб не отстать в
  учености от Глафиры Львовны: "Да-с, а вчерашнее происшествие на балконе -
  сцена из "Фоблаза", - Круциферский промолчал.
  
  Негров встал в ознаменование конца заседания и сказал:
  
  - Только прошу не думать о Любонькипой руке, пока не получите места.
  После всего советую, государь мой, быть осторожным: я буду иметь за вами
  глаза да и глаза. Вам почти и оставаться-то у меня в доме неловко. Навязали
  и мы себе заботу с этой Любонькой!
  
  Круциферский вышел. Глафира Львовна с величайшим пренебрежением
  отзывалась о нем и заключила свою речь тем, что такое холодное существо,
  как Лю-оонька, пойдет за всякого, но счастия не может доставить никому.
  
  На другой день утром Круциферский сидел у себя в комнате, погруженный
  в глубокую думу. Едва прошли двое суток после чтения "Алины и Альсима", я
  вдруг он почти жених, она его невеста, он идет на службу... Что за странная
  власть рока, которая так распоряжается его жизншо, подняла его на верх
  человеческого благополучия, и чем же? Подняла тем, что он поцеловал одну
  женщину вместо другой, отдал ей чужую записку. Не чудеса ли, не сон ли все
  это? Потом он припоминал опять и опять все слова, все взгляды Любоньки, в
  липовой аллее, и на душе у него становилось широко, торжественно.
  
  Вдруг послышались чьи-то тяжелые шаги по корабельной лестнице, которая
  вела к нему в комнату. Круциферский вздрогнул и с каким-то полустрахом ждал
  появления лица, поддерживаемого такими тяжелыми шагами. Дверь отворилась, и
  вошел наш старый знакомый, доктор Крупов; появление его весьма удивило
  кандидата. Он всякую неделю ездил раз, а иногда и два к Негрову, но в
  комнату Круциферского никогда не ходил. Его посещение предвещало что-то
  особенное.
  
  - Этакая проклятая лестница! - сказал он, задыхаясь и обтирая белым
  платком пот с лица. - Нашел же Алексей Абрамович для вас комнату.
  
  - Ах, Семен Иванович! - произнес быстро кандидат и покраснел бог
  знает почему.
  
  - Ба! - продолжал доктор. - Да какой вид из окон! Это вон вдали-то
  белеется дубасовская церковь, что ли, вот вправо-то?
  
  - Кажется; наверное, впрочем, не знаю, - отвечал Круциферский,
  пристально посмотрев налево.
  
  - Студент, неизлечимый студент! Ну, как живете вы здесь месяцы и не
  знаете, что из окна видно. Ох, молодость!.. Ну, дайте-ка вашу руку
  пощупать.
  
  - Я, слава богу, здоров, Семен Иванович.
  
  - Вот вам и слава богу, - продолжал доктор, подержав руку
  Круциферского, - я знал это: усиленный и неравномерный. Позвольте-ка...
  раз, два, три, четыре... лихорадочный, жизненная деятельность сильно
  поднята. Вот с таким-то пульсом человек и решается на всякие глупости:
  бейся пульс, ровно, тук, тук, тук, никогда бы вы не дошли до этого. Мне
  там, внизу, почтеннейший мой, говорят: "Хочет-де жениться", - ушам не верю;
  ну, ведь малый, думаю, не глупый, я же его из Москвы привез... не верю;
  пойду посмотрю; так и есть: усиленный и неравномерный; да при этом пульсе
  не только жениться, а черт знает каких глупостей можно наделать. Ну, кто же
  в лихорадочном состоянии решится на такой важный шаг? Подумайте. Полечитесь
  прежде, приведите орган мышления, то есть мозг, в нормальное состояние,
  чтоб кровь-то ему не мешала. Хотите, я пришлю фельдшера пустить вам кровь,
  ну, так, чайную чашечку с половинкой?
  
  - Покорнейше благодарю; я не чувствую никакой нужды.
  
  - Где же вам знать, что нужно и что нет: ведь вы медицине совсем не
  учились, а я выучился. Ну, не хотите кровопусканья, примите глауберовой
  соли; аптечка со мной, я, пожалуй, дам.
  
  - Я вам очень благодарен за участие, по должен предупредить вас, что
  я здоров и вовсе не шутя, а в самом, деле хочу (здесь он запнулся)...
  жениться и не понимаю, что вы имеете против моего благо получия.
  
  - Очень многое! - Старик сделал пресерьезное лицо. - Я вас люблю,
  молодой человек, и потому жалею Вы, Дмитрий Яковлевич, на закате моих дней
  напомнили мне мою юность, много прошедшего напомнили; я вам желаю добра, и
  молчать теперь мне показалось преступлением. Ну, как вам жениться в ваши
  лета? Ведь это Негров вас надул... Вот видите ли, как вы взволнованы, вы не
  хотите меня слушать, я это вижу, но я вас заставлю выслушать меня; лета
  имеют свои права...
  
  - О, нет, Семен Иванович, - сказал молодой человек, несколько
  смешавшись от слов старика, - я понимаю, что из любви ко мне, из желания
  добра вы высказываете свое мнение; мне жаль только, что оно несколько
  излишне, даже поздно.
  
  - О, если бы только то вы имели против моего мнения, это - сущая
  безделица; никогда не поздно остановиться. Брак... у-у какое тяжелое дело!
  Беда в том, что одни те и не думают, что такое брак, которые вступают в
  него, то есть после-то и раздумают на досуге, да поздненько: это все -
  febris erotica; где человеку обсудить такой шаг, когда у него пульс бьется,
  как у вас, любезный друг мой? Вы понтируете на все свое состояние: может
  быть, и удастся сорвать банк, может... да какой же умный человек будет
  рисковать? Ну, да в картах сам виноват, сам и наказан: по делам вору мука.
  А в женитьбе непременно с собою топишь еще человека. Эй. Дмитрий Яковлевич,
  подумай! Я верю, что вы ее любите, что и она вас любит, но это ничего не
  значит. Будьте уверены, что любовь пройдет в обоих случаях: уедете
  куда-нибудь - пройдет; женитесь - еще скорее пройдет; я сам был влюблен и
  не раз, а раз пять, но бог спас; и я, возвращаясь теперь домой, спокойно и
  тихо отдыхаю от своих трудов; день я весь принадлежу моим больным, вечерком
  в вистик сыграешь, да и ляжешь себе без заботы... А с женою хлопоты, крик,
  дети, да весь мир погибай, кроме моей семьи! Трудно жить на месте, трудно
  перебираться; пойдут мелкие сплетни, вертись около своего очага, книгу под
  лавку; надобно думать о деньгах, о запасах. Теперь, хоть бы об вас молвить:
  придет иной раз нужда - что за беда, всякое бывает! Мы, бывало, с Антоном
  Фердинандовичем, - знакомый вам человек, - денег какой-нибудь рубль, а есть
  и курить хочется, - купим четверку "фалеру", так уж, кроме хлеба, ничего и.
  не. едим, а купим фунт ветчины, так уж не курим, да оба и хохочем над этим,
  и все ничего; а с женой не то: жену жаль, жена будет реветь...
  
  - О, нет! Эта девушка, наверное, найдет силы перенести нужду. Вы ее
  не знаете!
  
  - Это-то, любезнейший, еще хуже; как бы очень-то начала кричать,
  рассердит, по крайней мере, плюненгь, да и прочь пойдешь; а как будет
  молчать да худеть, а ты-то себе: "Бедная, ча что я тебя стащил на антопиеву
  пищу"... Поломаешь голову, как бы достать денег. Ну, честным путем, брат,
  не разживешься, плутовать не станешь, - вот ты подумаешь, подумаешь да для
  освежения головы и хватишь горьконького; оно ничего - я сам употребляю
  желудочную, - а знаешь, как вторую с горя-то да третью... понимаешь? Ну,
  да, положим, что и будет кусок хлеба... то есть не больше; ведь она хоть и
  дочь Негрову, а Иегров-то хоть и богат, да ведь я его знаю - не
  разгуляется! Вот за дочерью-то он приготовил пятьсот душ, ну, а Любоньке
  разве пять тысяч рублей даст, - что за капитал?.. Ох, жаль мне тебя,
  Дмитрий Яковлевич! Ну, пусть другие, которые лучшего ничего из себя не
  сделают, - ты-то бы поберег себя. Я бы предложил вам другое место; поскорее
  отсюда вон - любовь-то и порассеялась бы; у нас в гимназии открылась
  хорошая ваканция. Не ребячься, будь мужчина!
  
  - Право, Семен Иваныч, я благодарен вам за участие; но все это
  совершенно лишнее, что вы говорите: вы хотите застращать меня, как ребенка.
  Я лучше расстанусь с жизеию, нежели откажусь от этого ангела.
  
  Я не смел надеяться на такое счастие; сам бог устроил это дело.
  
  - Эк его! - сказал неумолимый Крупов. - А все я его погубил: ну,
  зачем было рекомендовать в этот дом! Бог устроил - как же! Негров тебя
  надул да твоя молодость. Так и быть, не хочу ничего утаивать. Я, любезный
  Дмитрий Яковлевич, долго жил на свете и не похвастаюсь умом, а много
  наметался. Знаете, наша должность медика ведет нас не в гостиную, не в
  залу, а в кабинет да в спальню. Я много видел на своем веку людей и ни
  одного не пропускал, чтобы не рассмотреть его на обе корки. Вы ведь все
  людей видите в ливреях да в маскарадных платьях, - а мы за кулисы ходим;
  нагляделся я на семейные картины; стыдиться-то тут некого, люди тут
  нараспашку, без церемонии. Homo sapiens [Человек разумный (лат.)] - какой
  sapiens, к черту! - ferus [дикий (лат.)], зверь, самый дикий, в своей
  берлоге кроток, а человек в берлоге-то своей и делается хуже зверя... К
  чему бишь я это начал?., да... да... ну, так я привык такие характеры
  разбирать. Не пара тебе твоя невеста, уж что ты хочешь, - эти глаза, этот
  цвет лица, этот трепет, который иногда пробегает по ее лицу, - она
  тигренок, который еще не знает своей силы; а ты - да что ты? Ты - невеста;
  ты, братец, немка; ты будешь жена, - ну, годно ли это?
  
  Круциферекий обиделся последней выходкой и, против своего обыкновения,
  довольно холодно и сухо сказал:
  
  - Есть случаи, в которых принимающие участие помогают, а не читают
  диссертации. Может быть, все то, что вы говорите, правда, - я не стану
  возражать; будущее - дело темное; я знаю одно: мне теперь два выхода, -
  куда они ведут, трудно сказать, но третьего нет: или броситься в воду, или
  быть счастливейшим человеком.
  
  - Лучше броситься в воду: разом конец! - сказал Крупов, тоже
  несколько оскорбленный, и вынул красный платок.
  
  Разговор этот, само собою разумеется, не принес той пользы, которой от
  него ждал доктор Крупов; может быть, он был хороший врач тела, но за
  душевные болезни принимался неловко. Он, вероятно, по собственному опыту
  судил о силе любви: он сказал, что был несколько раз влюблен, и,
  следственно, имел большую практику, но именно потому-то он и не умел
  обсудить такой любви, которая бывает один раз в жизни.
  
  Крупов ушел рассерженный и вечером того дня за ужином у
  вице-губернатора декламировал полтора часа на свою любимую тему - бранил
  женщин и семейную жизнь, забыв, что вице-губернатор был женат на третьей
  жене и от каждой имел по нескольку человек детей. Слова Крупова почти не
  сделали никакого влияния на Круциферского, - я говорю почти, потому что
  неопределенное, неясное, но тяжелое впечатление осталось, как после
  зловещего крика ворона, как после встречи с покойником, когда мы торопимся
  на веселый пир. Все это изгладилось, само собою разумеется, при нервом
  взгляде Любоньки.
  
  - Повесть, кажется, близка к концу, - говорите вы, разумеется,
  радуясь.
  
  - Извините, ана еще не начиналась, - отвечаю я с должным почтением.
  
  - Помилуйте, остается послать за священником!
  
  - Да-с; но ведь я считаю концом, когда за священником посылают, чтоб
  он соборовал маслом, да я то иной раз не конец. А когда служитель церкви
  является с тем, чтоб венчать, то это начало совсем новой повести, в которой
  только те же лица. Она не замедлят явиться перед вами.
  
  
  
  
  
  
  V. ВЛАДИМИР БЕЛЬТОВ
  
  
  В***, - впрочем нет никакой необходимости астрономически и
  географически точно определять место и время, - в XIX столетии были в
  губернском городе NN дворянские выборы. Город оживлялся; часто были слышны
  бубенчики и скрип дорожных экипажей; часто были видны помещичьи зимние
  повозки, кибитки, возки всех возможных видов, набитые внутри всякою
  всячиною и украшенные снаружи целой дворней, в шинелях и тулупах,
  подвязанных полотенцами; часть ее обыкновенно городом шла пешком, кланялась
  с лавочниками, улыбалась стоящим у ворот товарищам; другая спала во всех
  положениях человеческого тела, в которых неудобно спать. Мало-помалу
  помещичьи лошади перевезли почти всех главных действующих лиц в губернию, и
  отставной корнет Дрягалов был уж налицо и украшал пунцового цвета
  занавесами окна своей квартиры, нанятой на последние деньги; он ездил в
  пять губерний на все выборы и на главнейшие ярмарки и нигде не
  проигрывался, несмотря на то что с утра до ночи играл в карты, и не
  наживался, несмотря на то что с утра до ночи выигрывал. И отставной генерал
  Хрящов, славившийся музыкантами, богач, наездник, несмотря на 65 лет, был
  налицо; он являлся на выборы давать четыре бала и всякий раз отказываться
  болезнью от места губернского предводителя, которое всякий раз предлагали
  ему благодарные дворяне. В гостиных начали появляться странные фраки,
  покоившиеся целое трехлетие, переложенные табачным листом, с бархатными
  воротниками, изменившимися в цвете и сохранившими какую-то отчаянную форму;
  вместе с ними явились и странные мундиры всех времен: и милици-одные. и с
  двумя рядами пуговиц, и однобортные, и с одной эполетой, и совсем без
  эполет. С утра до ночи делались визиты; три года часть этих людей не
  вида-пась и с тяжелым чувством замечала, глядя друг на Друга, умножение
  седых волос, морщин, худобы и тол-Щины; те же лица, а будто не те: гений
  разрушения оставил на каждом своя следы; а со стороны, с чувством, еще
  более тяжелым, можно было заметить со всем противоположное, а эти три года
  так же прошли, как и тринадцать, как и тридцать лет, предшествовавшие им...
  
  Во всем городе только и говорили о кандидатах, обедах, уездных
  предводителях, балах и судьях. Правитель канцелярии гражданского
  губернатора третий день ломал голову над проектом речи; он испортил два
  дести бумаги, писав: "Милостивые государи, благородное NN-ское
  дворянство!..", тут он останавливался, и его брало раздумье, как начать:
  "Позвольте мне снова в среде вашей" или: "Радуюсь, что я в среде вашей
  снова"... И он говорил старшему помощнику:
  
  - Ах, Куприян Васильевич, самое запутанное уголовное дело легче в
  семьсот раз разобрать, нежели написать речь!
  
  - Вы бы попросили у Антона Антоновича "Образцовые сочинения"; там, я
  помню, есть речи.
  
  - Славная мысль! - сказал правитель дел, страшно больно хлопнув по
  плечу своего помощника. - Ай да Куприян Куприянович!
  
  Правитель пел думал, что очень остро называть человека раз по батюшке
  да раз по самому себе. Ион в тот же вечер составил несколько строк,
  руководствуясь речью князя Холмского из "Марфы ПосадницыКарамзина.
  
  Среди этих всеобщих и грудных занятий вдруг вниманье города, уже столь
  напряженное, обратилось на совершенно неожиданное, никому не известное
  лицо, - лицо, которого никто не ждал, ни даже корнет Дряга-лов, ждавший
  всех, - лицо, о котором никто не думал, которое было вовсе не нужно в
  патриархальной семье общинных глав, которое свалилось, как с неба, а в
  самом деле приехало в прекрасном английском дормезе. Лицо это было
  отставной губернский секретарь Владимир Петрович Бельтов; чего у него
  недовешивало со стороны чина, искупалось довольно хорошо 3000 душ
  незаложенного имения; это-то имение, Белое Поле очень подробно знали
  избираемые и избиратели; но владетель Белого Поля был какой-то миф,
  сказочное, темное лицо, о котором повествовали иногда всякие несбыточности,
  так, как повествуют о далеких странах, о Камчатке, о Калифорнии, - вещи
  странные для нас, невероятные.
  
  Несколько лёт тому назад говорили, например, что Бельтов, только что
  вышедший из университета, попал в милость к министру; потом, вслед за тем,
  говорили, что Бельтов рассорился с. ним и вышел в отставку назло своему
  покровителю. Этому не верили. Есть лица, о которых в провинциях составлено
  окончательное и определенное понятие; с этими лицами ссориться нельзя, а
  можно и должно им свидетельствовать почтение; вероятно ли, что Бельтов
  осмелился?..
  
  Нет, разве навлек на себя справедливый гнев, разве проигрался в карты,
  или спился, или увез у кого-нибудь дочь, то есть не у особы какой-нибудь, а
  так, дочь чью-нибудь. Потом сказывали, что он уехал во Францию; к этому
  догадливые и ученые прибавляли, что он никогда не воротится, что он
  принадлежит к масонской ложе в Париже; и что ложа назначила его совестным
  судьей в Америку.
  
  "Весьма вероятно! - говорили многие. - Он с малых лет был как
  брошенный; отец его умер, кажется, в тот год, в который он родился; мать -
  вы знаете, какого происхождения; притом женщина пустая, экзальте, да и
  гувернер им попался преразвращенный, никому не умел оказывать должного".
  Сверх того, этим объясняли, почему он так запустил хозяйство, хотя мужики
  его славятся богатством и ходят в сапогах. Наконец, года три совсем о нем
  не говорили, и вдруг это странное лицо, совестный судья от парижской
  масонской ложи в Америке, человек, ссорившийся с теми, которым надобно
  свидетельствовать глубочайшее почтение, уехавший во Францию на веки
  веков, - явился перед NN-ским обществом, как лист перед травой, и явился
  для того, чтобы приискивать себе голоса на выборах. Во всем этом было
  чрезвычайно много непонятного для NN-ских жителей. Что за странное
  предпочтение губернской службы столичной? Что за странное предпочтение
  службы по выборам? Потом: Париж - и дворянское депутатское собрание, 3000
  душ - и чин губернского секретаря...
  
  Ну, было над чем потрудиться и без того занятым NN-цам. Сильнейшая
  голова в городе был бесспорно председатель уголовной палаты; он решал
  окончательно, безапелляционно все вопросы, занимавшие общество, к нему
  ездили совещаться о семейных делах; он был очень учен, литератор и философ.
  У него был только ?Дин соперник - инспектор врачебной управы Крупов... и
  председатель как-то действительно конфузился при нем; но авторитет Крупова
  далеко не был так всеобщ, особенно после того, как одна дама губернской
  аристократии, очень чувствительная и не менее образованная, сказала при
  многих свидетелях: "Я уважаю Семена Ивановича; но может ли человек понять
  сердце женщины, может ли понять нежные чувства души, когда он мог смотреть
  на мертвые тела и, может быть, касался до них рукою?" - Все дамы
  согласились, что не может, и решили единогласно, что председатель уголовной
  палаты, не имеющий таких свирепых привычек, один способен решать вопросы
  нежные, где замешано сердце женщины, не говоря уже о всех прочих вопросах.
  Само собою разумеется, что одна мысль блеснула почти у всех, когда явился
  Бельтов: что-то скажет Антон Антонович насчет его приезда? - Но Антон
  Антонович был не такой человек, к которому можно было так вдруг
  адресоваться: "Что вы думаете о г. Бель-тове?" Далеко нет; он даже, как
  нарочно (а, весьма может быть, что и в самом деле нарочно), три дня не был
  видим ни на висте у вице-губернатора, ни на чае у генерала Хрящова. Всех
  любопытнее, с своей стороны, и всех предприимчивее в городе был один
  советник с Анною в петлице, употреблявший чрезвычайно ловко свой орден,
  так, что, как бы он ни сидел или ни стоял, орден можно было видеть со всех
  точек комнаты. Этот носитель ордена св. Анны в петлице решился в
  воскресенье от губернатора (у которого он не мог не быть в воскресные и
  праздничные дни) заехать на минуту в собор и, если председателя там нет,
  ехать прямо к нему. Подъезжая к собору, советник спросил квартального
  поручика: тут ли председательские сани? - "Никак нет-с, - отвечал
  квартальный, - да, должно быть, их высокородие и не будут, потому что
  сейчас я видел, их кучер Пафнушка шел в питейный" Последнее обстоятельство
  показалось очень важным советнику: не поедет же Антон Антонович в
  кафедральный собор, подумал он, на одной лошади, а где же Никешке-форейтору
  справиться с парой буланых! И он, не заходя уж в собор, отправился к
  председателю.
  
  Председатель, вовсе не ожидая посещения, сидел в своем домашнем
  костюме, состоявшем из какой-то длинной вязаной куртки, из широких панталон
  и валяных сапогов на ногах. Он был не велик ростом, широкоплеч и с огромной
  головой (ум любит простор); все черты лица его выражали какую-то важность,
  что-то торжественное и исполненное сознания своей силы. Он обыкновенно-
  говорил протяжно, с ударением, так, как следует говорить мужу, вершающему
  окончательно все вопросы; если какой-нибудь дерзновенный перебивал его, он
  останавливался, ждал минуту-две и потом повторял снова с нажимом последнее
  слово, продолжая фразу точно в том духе и характере, в каком начал.
  Возражений он не мог терпеть, да и не приходилось никогда их слышать ни от
  кого, кроме доктора Крупова; остальным в голову не приходило спорить с ним,
  хотя многие и не соглашались; сам губернатор, чувствуя внутри себя все
  превосходство умственных способностей председателя, отзывался о нем как о
  человеке необыкновенно умном и говорил: "Помилуйте, ему не председателем
  быть уголовной палаты, повыше бы мог подняться. Какие сведения! Да и потом
  вы послушайте его рассуждения - это просто Массильон! Он много по службе
  потерял, посвящая большую часть времени чтению и наукам". - Итак, этот-то
  господин, много потерявший из любви к наукам, сидел в куртке перед своим
  письменным столом; подписав разные протоколы и выставив в пустом месте
  достодолжное число ударов за корчемство, за бродяжество и т. п., он досуха
  обтер перо, положил его на стол, взял с иолочки книгу, переплетенную в
  сафьян, раскрыл ее и начал читать. Мало-помалу у него по лицу
  распространилось какое-то сладкое, невыразимое чувство довольства. Но
  чтение продолжалось недолго; явился на сцену советник с Анной в петлице.
  
  - А я-с как беспокоился на ваш счет, ей-богу! К губернатору
  поздравить с праздником приехал, - вас, Антон Антонович, нет; вчера не
  изволили на висте быть; в собор - ваших саней нет; думаю, - не ровён час,
  ведь могли и занемочь; всякий может занемочь... от слова ничего не
  сделается. Что с вами? Ей-богу, я так встревожился!
  
  - Покорнейше вас благодарю; я, слава всевышнему, не жалуюсь на
  здоровье; а вас прошу занять место, почтеннейший господин советник.
  
  - Ах, Антон Антонович! Я, кажется, помешал вам: ВЫ изволили читать.
  
  - Ничего, мой почтеннейший, ничего; у меня есть время для муз и есть
  для добрых приятелей.
  
  - Вот-с, Антон Антонович! Я полагаю, насчет новеньких книжечек можно
  теперь вам поснабдиться...
  
  - Не люблю новых, - прервал председатель дипломата-советчика, - не
  люблю-с новых книг. Вот и теперь перечитывал "Душеньку" в сотый раз и,
  истинно уверяю вас, с новым удивительным наслаждением. Какая легкость,
  какое востроумие! - Да, Ипполит Федорович не завещал никому таланта.
  
  Тут председатель прочел:
  
  Злоумна ненависть, судя повсюду строго,
  
  Очей имеет много
  
  И видит сквозь покров закрытые дела. Вотще от сестр своих царевна их
  скрывала. И день, и два, и три притворство продолжала, Как будто бы она
  супруга въявь ждала. Сестры темнили вид, под чем он был неявен, Чего не
  вымыслит коварная хула? Он был, по их речам, и страшен и злонравен.
  
  - Вот-с, - перебил в свою очередь советник, - эти точно слово в

Другие авторы
  • Урусов Сергей Дмитриевич
  • Страхов Николай Николаевич
  • Адрианов Сергей Александрович
  • Тургенев Александр Михайлович
  • Зотов Рафаил Михайлович
  • Ряховский Василий Дмитриевич
  • Высоцкий Владимир А.
  • Лукьянов Иоанн
  • Горбунов Иван Федорович
  • Волкова Анна Алексеевна
  • Другие произведения
  • Никитин Виктор Никитич - Никитин Виктор Никитич
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Катастрофа
  • Касаткин Иван Михайлович - Дело праздничное
  • Славутинский Степан Тимофеевич - Жизнь и похождения Трифона Афанасьева
  • Тугендхольд Яков Александрович - Винсент Ван-Гог
  • Базунов Сергей Александрович - Базуновы: краткая биобиблиографическая справка
  • Пушкин Василий Львович - Письма А. И. Тургеневу
  • Щеголев Павел Елисеевич - О "Русских женщинах" Некрасова
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Бернард Мопрат, или перевоспитанный дикарь, сочинение Жорж Занд, (Г-жи Дюдеван)
  • Диковский Сергей Владимирович - На острове Анна
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 287 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа