Главная » Книги

Диккенс Чарльз - Давид Копперфильд. Том Ii, Страница 16

Диккенс Чарльз - Давид Копперфильд. Том Ii


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

анного, но крепко любящего ее дяди она станет помаленьку забывать о своих горестях.
   Кивнув головой, бабушка поддержала в нем такую надежду и этим доставила старику большое удовольствие.
   - Теперь еще одно, мистер Дэви, - сказал он и, засунув руку в боковой карман, с серьезным видом вынул оттуда маленький пакет, который я у него уже раньше видел, и стал разворачивать его на столе. - Здесь вот эти банковые билеты: пятьдесят фунтов стерлингов и еще десять фунтов. К ним я хочу приложить еще и те деньги, которые Эмми, убегая, взяла с собой. Я, не говоря ей, для чего мне это надо, узнал от нее точно, сколько было их, этих денег. Да вот в счете-то я не очень силен. Не будете ли вы так добры, сэр, проверить, не ошибся ли я?
   Он подал мне написанный на клочке бумаги счет и все время, пока я проверял его, не отрывал от меня глаз. Подсчитано было совершенно правильно.
   - Благодарю вас, сэр, - промолвил он, получая от меня проверенный счет. - Надеюсь, вы не будете против того, что я собираюсь сделать. Я хочу перед отъездом эти деньги положить в конверт, написать его имя и переслать в письме к его матери. А ей я очень коротко объясню, какие это деньги, и прибавлю, что я уезжаю и вернуть мне их невозможно.
   Я согласился, что он поступает совершенно правильно.
   - Я сказал было, что у меня к вам есть одно дело, а оказывается, их целых два, - проговорил с задумчивой улыбкой мистер Пиготти, кладя пакетик обратно себе в карман. - Сегодня утром, выходя со двора, я все ломал себе голову над тем, как сообщить Хэму о том, что, к великому счастью, у нас случилось. В конце концов я написал ему и, будучи в городе, сдал письмо на почту. В чем я рассказал обо всем и прибавил, что завтра сам приеду покончить с некоторыми делами и распрощаться, скорее всего окончательно, с Ярмутом.
   - И вы хотите, чтобы я поехал с вами? - спросил я, видя, что он недоговаривает чего-то.
   - Если бы вы могли мне сделать такое одолжение, - ответил старик, - я уверен, что всех их там это очень порадовало бы.
   Моя маленькая Дора была в хорошем настроении и очень благожелательно отнеслась к тому, чтобы я поехал в Ярмут, и потому я сейчас же объявил моему старому приятелю, что охотно составлю ему компанию,
   И вот на следующее утро мы с мистером Пиготти ехали в ярмутском дилижансе по старой, хорошо известной мне дороге. Вечером мы были уже в Ярмуте, Проходя по давно знакомым улицам (причем мистер Пиготти, несмотря на все мои возражения, нес мой дорожный мешок), я заглянул в лавку "Омер и Джорам" и увидел там своего старого приятеля, по обыкновению курящего трубку. Мне не хотелось присутствовать при первой встрече мистера Пиготти с его сестрой и Хэмом, и я расстался с ним под тем предлогом, что мне надо зайти к мистеру Омеру.
   - Как поживаете, мистер Омер? - сказал я, входя в лавку. - Давненько-таки я не видел вас!
   Старик, чтобы лучше рассмотреть говорившего, отмахнул от себя дым и, сейчас же узнав меня, пришел в восторг.
   - Конечно, сэр, я немедленно встал бы, чтобы приветствовать такого почетного гостя, - воскликнул он, - но ноги что-то не совсем слушаются меня, и вот приходится передвигаться на колесиках... Впрочем, за исключением ног и одышки, я, слава богу, чувствую себя как нельзя лучше.
   Я выразил ему свое удовольствие по поводу его веселого вида и прекрасного состояния духа и тут заметил, что кресло его действительно на колесиках.
   - Не правда ли, остроумная штука? - проговорил мистер Омер, видя, что я рассматриваю кресло. - Оно легче пера, а летит, точно дилижанс. Ей-богу! Моя маленькая Минни... знаете, внучка моя, дочка Минин... так вот, стоит ей, с ее силенками, подтолкнуть это кресло сзади, и оно покатится так, что любо-дорого смотреть. Да еще, скажу вам, как удобно в нем курить трубку!
   Я никогда не встречал такого милого старика, способного во всем видеть одно только хорошее. Мистер Омер сиял так, словно его кресло, одышка, парализованные ноги - все это было мудро изобретено исключительно для того, чтобы ему приятнее было курить свою трубку.
   - С тех пор, как я сижу в моем кресле, - продолжал рассказывать мистер Омер, - я гораздо больше в курсе того, что делается на белом свете. Вы не поверите, сэр, сколько людей перебывает у меня за день, чтобы поболтать со мной! Право, удивились бы! Потом, с тех пор, как я катаюсь в кресле, в газетах стали печатать как будто вдвое больше. Да вообще я очень много читаю, и это мне доставляет огромное удовольствие. Уж не знаю, что и делал бы я, потеряй я зрение или слух! А ноги - это пустяк: они, когда я ими пользовался, лишь усиливали мою одышку. Теперь же, если я захочу прогуляться по улице или по морскому берегу, мне стоит только позвать Дика, ученика Джорама, и уж я качу в собственном экипаже, как лондонский лорд-мэр!
   Тут старик так расхохотался, что едва не задохнулся.
   - Господи! - снова заговорил мистер Омер, берясь за трубку. - Поверьте, сэр, надо уметь от жизни брать и хорошее и плохое. Вот у Джорама дела идут хорошо, можно даже сказать - прекрасно...
   - Очень рад это слышать, - сказал я.
   - Я так и знал, что вы порадуетесь... И живут они с Минни, как голубки. Чего же еще, спрашивается, желать человеку? Что такое по сравнению с этим какие-то ноги!
   Это полнейшее пренебрежение к собственным ногам показалось мне самым милым чудачеством, какое я когда-либо встречал.
   - И, значит, с тех пор, как я принялся за чтение, вы, сэр, принялись за писание, не так ли? - проговорил старик, восторженно глядя на меня. - Какую чудную вещь вы написали! Как там все прекрасно рассказано! Я прочел все, от доски до доски, и уж, доложу вам, ко сну меня не клонило, - нет, нет!
   Смеясь, я выразил свое удовольствие по этому поводу, но, признаться, его замечание об усыпляющем действии книги намотал себе на ус.
   - Клянусь честью, сэр, - продолжал мистер Омер, - когда передо мной на столе лежат ваши три тома... да, первый, второй, третий... я бываю горд, как Петрушка, что когда,-то имел дела с вашим семейством. Давно это было, не правда ли? В Блондерстоне? Помню, маленькое хорошенькое существо лежало с другим существом. Да и вы сами, мистер Копперфильд, тогда были еще совсем маленьким человечком. Господи, боже мой!
   Чтобы переменить тему, я заговорил об Эмилии. Начав с того, что я не забываю, как он всегда интересовался ею и как всегда был добр к ней, я рассказал ему, каким образом дядя разыскал ее при помощи Марты. Я знал, что это доставит старику удовольствие. Он слушал меня с величайшим вниманием и, когда я кончил, с чувством проговорил:
   - Очень, очень рад этому, сэр! Давно уж мне не случалось слышать такой приятной новости. Ах, господи, господи! Что же теперь будет с этой злосчастной Мартой?
   - Вы затронули вопрос, о котором я со вчерашнего дня не перестаю думать, - ответил я, - но пока, мистер Омер, нечего не могу вам сказать. Мистер Пиготти не касался этого вопроса, а мне неловко было его спрашивать. Не сомневаюсь, однако, что он не забудет ее. Этот человек никогда не забывает самоотверженной доброты.
   - А знаете, почему я спросил? - продолжал мистер Омер. - Потому что во всем, что будет для нее сделано, я хотел бы принять участие. Когда вы это выясните, пожалуйста, напишите мне. Я никогда не считал эту девушку совершенно испорченной и очень рад, что оказался прав. Дочь моя Минни будет тоже рада. Молодые женщины ведь часто говорят только для того, чтобы противоречить нам. Мать Минни была такая же, как и она, но сердце у них золотое. Все, что, помните, Минни говорила о Марте, было только так, для виду. Не могу вам сказать, зачем ей это было нужно, но только она радешенька была бы втихомолку помочь ей. Итак, повторяю, когда у вас выяснится относительно Марты, очень прошу вас черкнуть мне несколько словечек. Не правда ли, вы сделаете это, сэр? Боже мой! Когда человек, можно сказать, вторично впадает в младенчество и его возят опять в колясочке, то, конечно, его приводит в восторг возможность сделать какое-нибудь доброе дело, и чем чаще, тем лучше. Я не говорю, сэр, только о себе, - я вообще считаю, что все мы катимся под гору, ибо время не останавливается ни на одно мгновение. Будем же стараться всегда, когда можем, делать добро и радоваться этому. Право, так, сэр.
   Он выколотил золу из трубки и положил ее на специально приделанную для этого к спинке кресла полочку.
   - Вот, скажем, двоюродный брат Эмилии, тот, за которого она должна была выйти замуж, - снова заговорил старик, тихонько потирая себе руки, - это лучший малый во всем Ярмуте! Он иногда заходит ко мне вечером на часок побеседовать и почитать мне вслух. Разве это не большая доброта о его стороны? Да вообще вся его жизнь - одна доброта.
   - Я как раз сейчас иду к нему, - заметил я.
   - Вот как! Тогда, пожалуйста, передайте ему, что я бодр и свидетельствую ему свое почтение. Минни и Джорам сейчас на балу. Будь они дома, они, так же, как и я, были бы польщены вашим посещением. Минни не хотела было итти ("из-за отца", говорила она), но я побожился, что если только она не пойдет, я улягусь спать в шесть часов вечера, и благодаря этому, - мистер Омер так расхохотался своей хитрости, что кресло заходило под ним, - она и Джорам на балу! Я пожал ему руку и пожелал спокойной ночи.
   - Побудьте еще с полминутки, сэр, - попросил мистер Омер. - Если вы уйдете, не поглядев на моего маленького слона, вы много потеряете. Никогда ничего подобного вы не видывали!.. Минни!
   Мелодичный голосок ответил откуда-то сверху: "Иду, дедушка!"
   И вскоре в лавку вбежала прехорошенькая девчурка с длинными белокурыми кудрями.
   - Вот мой маленький слоник, сэр! - заявил старик, лаская ребенка, - настоящей сиамской породы. Ну, слоник, за работу!
   "Слоник" отворил дверь в бывшую гостиную (она, как я заметил, была превращена в спальню мистера Омера, из-за того, что его трудно было поднимать наверх) и уперся своей хорошенькой кудрявой головкой в спинку дедушкиного кресла.
   - Вы ведь знаете, сэр, что слоны всегда преодолевают препятствия головой? - проговорил, подмигивая мне, мистер Омер. - Ну, слоник, раз, два, три!
   По этой команде "слоник" с ловкостью, действительно поразительной для такого маленького существа, повернул кресло и, не задев за дверь, вкатил его в спальню, а дедушка с ликующим видом смотрел на меня, словно это выступление маленькой внучки было блестящим завершением всех его жизненных трудов.
   Побродив еще по городу, я пошел к Хэму. Моя Пиготти теперь совсем переселилась к нему, а свой дом сдала внаймы преемнику мистера Баркиса в извозчичьем деле, и тот хорошо заплатил за фирму, повозку и лошадь. По-моему, лошадь была та самая, которая когда-то лениво возила меня в детстве.
   Я всех застал в чистенькой кухне, где была и миссис Гуммидж. Ее сюда привел со старой баржи сам мистер Пиготти. Не думаю, чтобы кому-нибудь другому удалось заставить ее покинуть свой пост. Очевидно, старик уже все сообщил им. Обе женщины утирали себе глаза передником, а Хэм только что ушел "пройтись немного по берегу". Вскоре он вернулся до мой и очень был рад видеть меня. Вообще, мне кажется, мое присутствие принесло им всем некоторое облегчение. Мы почти весело говорили о том, как мистер Пиготти разбогатеет в новой стране и о каких чудесах он будет нам рассказывать в своих письмах. Имени Эмилии мы не упоминали, но не раз разговор касался ее, Хэм выглядел веселее и спокойнее всех.
   Но, когда моя Пиготти со свечой в руках провожала меня в маленькую комнатку, где на столе всегда лежала в ожидании меня книга о крокодилах, я узнал от нее, что Хэм все в том же состоянии. И няня считала (говоря это, она заплакала), что хотя он и необыкновенно мужествен и ласков ко всем, хотя усерднее и лучше, чем кто-либо работает на здешней верфи, но сердце бедняги, видимо, совсем разбито. Порой вечерком он заговаривает с ней о прежнем житье-бытье в старой барже, даже вспоминает при этом крошку Эмми, но никогда не вспоминает ее взрослой.
   Мне показалось, что Хэму хотелось поговорить со мной наедине, и я решил на следующий же вечер встретиться с ним, когда он будет итти с работы. Приняв это благое намерение, я крепко заснул. В эту ночь, впервые после многих ночей, не горела свеча на окне старой баржи. Мистер Пиготти улегся спать в своем подвешенном к крючьям гамаке, а вокруг него попрежнему завывал ветер.
   Весь следующий день мистер Пиготти был занят продажей своей лодки и рыболовных снастей, а также укладкой тех домашних вещей, которые он хотел взять с собой за море. Эти вещи он отправил подводой в Лондон, а остальное из домашнего скарба также распродал или подарил миссис Гуммидж. Она неотлучно была при нем весь день.
   С грустью думал я о старой барже, с которой было связано столько сладких воспоминаний детства. Мне хотелось побывать и ней еще раз, прежде чем она будет наглухо заколочена, и я предложил всем сойтись там вечером. Но я рассчитал так, чтобы раньше мне повидаться с Хэмом.
   Встретиться с ним было нетрудно, так как я знал, где он работает. Я поджидал его на пустынной отмели, через которую ему надо было проходить. Вскоре он появился. Поздоровавшись, я пошел с ним обратно, чтобы дать ему возможность поговорить со мной, если он действительно хотел этого. Я не ошибся в своих догадках. Не прошли мы нескольких шагов, как он спросил, не глядя на меня:
   - Мистер Дэви, вы ее видели?
   - Всего один миг, когда она была в обмороке, - тихо ответил я.
   Мы прошли с ним еще немного, и он снова задал мне вопрос:
   - Как вам кажется, мистер Дэви, вы ее еще увидите?
   - Быть может, это свидание слишком тяжело для нее,- заметил я.
   - Я тоже думал об этом, - проговорил он. - Конечно, это должно быть тяжело, конечно...
   - Но послушайте, Хэм, - ласково сказал я ему, - если я не увижусь с ней, то могу ведь написать то, что вы захотите передать ей через меня. Поверьте, я сочту священным своим долгом исполнить ваше поручение.
   - Я в этом уверен. Благодарю вас, сур, вы очень добры. Да, мне кажется, есть кое-что, что нужно было бы передать ей - на словах или в письме.
   - Что именно?
   Мы прошли молча некоторое расстояние, и затем он заго ворил:
   - Я, видите ли, вовсе не хочу передавать, что прощаю ее. Это совсем не то. Скорее мне надо просить у нее прощения, что я навязывался ей со своей любовью. Часто я думаю о том, что не обещай она выйти за меня замуж, она, пожалуй, по-дружески рассказала бы мне все происходившее у нее в душе, спросила бы моего совета, и, быть может, я был бы в силах спасти ее.
   - И это все? - сказал я, пожимая ему руку.
   - Есть еще кое-что, - ответил он, - только не знаю, сумею ли я это высказать...
   Тут мы опять довольно долго шли с ним в глубоком молчании. Вдруг он снова заговорил, часто останавливаясь (я эти остановки изображу черточками), и не потому, что плакал, а потому, что подыскивал самые простые и ясные слова.
   - Я люблю ее - люблю память о ней, - и любовь моя слишком глубока, чтобы я был в силах уверить ее, что счастлив. - А счастлив я смог бы быть - только забыв ее, - но, боюсь, мне не вынести, если до нее дойдет, будто я забыл ее. Быть может, мистер Дэви, вы, такой ученый, придумаете сказать, ей что-нибудь, - что заставит ее поверить, будто я не особенно страдаю, - хотя и очень люблю и тоскую по ней. Быть может, вы сумеете уверить ее, что жизнь мне не в тягость, - но в то же время пусть она знает, что я мечтаю о свидании с ней, чистой, безупречной, - там, где злые уже не обижают добрых - и страдающие находят покой. Быть может, нам удастся облегчить ее скорбящую душу, - а вместе с тем дать ей понять, что я никогда не женюсь и никто никогда не займет в моем сердце ее места. - Так вот, мистер Дэви, если вы сможете все это передать ей, передайте и прибавьте, что я не перестаю молиться за нее, - за нее, - которая была так дорога мне...
   Я еще раз пожал его мужественную руку и обещал как можно лучше исполнить его поручение.
   - Благодарю вас, сэр, - ответил он. - Вы сделали доброе дело, что пришли сюда повидаться со мной, и другое доброе дело сделали, что приехали с "ним". Я знаю, мистер Дэви, что тетка моя поедет в Лондон проститься с ними перед их отплытием, и они еще побудут вместе, но я-то вряд ли когда увижусь с дядей. Можно сказать, я даже уверен в этом. Мы об этом не говорили, но так будет, и это к лучшему. И вот когда вы, мистер Дэви, увидите его в последний раз, - в самую последнюю минуту, - передайте ему глубокое почтение и благодарность от сироты, для которого он всегда был больше чем отец.
   Я и это обещал свято выполнить.
   - Еще раз благодарю вас, сэр, - сказал он, горячо пожимая мне руку. - Я знаю, куда вы сейчас идете. Прощайте!
   Слегка махнув рукой, как бы показывая этим, что он не в силах переступить порог их старого гнезда, Хэм повернулся и ушел. Я посмотрел ему вслед: проходя по пустырю, залитому лунным светом, он упорно глядел на сверкающую в море полосу, глядел до тех пор, пока в моих глазах сам не превратился в тень.
   Когда я подошел к барже, двери ее были открыты настежь. Войдя, я обнаружил, что из нее все было вынесено, за исключением одного старого сундучка; на нем сидела с корзинкой на коленях миссис Гуммидж и не отрывая глаз смотрела на мистера Пиготти. Старик стоял, облокотясь о грубый камин, и глядел на догорающие в нем уголья. Увидев меня, он бодро поднял голову и заговорил веселым тоном:
   - Ну, мистер Дэви, вы-таки пришли, как обещали, проститься с нашим старым домом. - С этими словами он поднял свечу. - Видите, как пусто стало, не правда ли?
   - В самом деле, вы времени не теряли, - отозвался я.
   - Да, мы, сэр, не сидели сложа руки. Миссис Гуммидж работала так, что я даже не знаю, с кем ее сравнить... Вот как она работала! - проговорил мистер Пиготти, поглядывая на нее.
   Миссис Гуммидж, наклонившись над своей корзинкой, упорно молчала.
   - Вот сундучок, на котором вы в былое время сиживали с Эмми, - шопотом сказал мистер Пиготти, - я уж его последним заберу с собой. А вот и ваша прежняя спаленка, мистер Дэви, видите... Сегодня вечером здесь так мрачно и печально, что мрачнее и печальнее, кажется, и быть не может.
   И правда, сам по себе не очень сильный, ветер как-то особенно уныло завывал вокруг опустевшего дома. А из моей бывшей спаленки все было вынесено. Я вспомнил тот вечер, когда ночевал здесь в маленькой кроватке в то время, как в родном доме должна была произойти первая великая перемена в моей жизни; вспомнил голубоглазую девчурку, пленившую меня; вспомнил Стирфорта... и вдруг мне в голову пришла нелепая, страшная мысль, что он где-то здесь по соседству и может встретиться за каждым поворотом.
   - Не скоро наймут эту баржу, - проговорил мистер Пиготти глухим голосом: - ее теперь все кругом считают каким-то проклятым местом.
   - А чья эта баржа? - поинтересовался я.
   - Одного здешнего корабельного мастера, - ответил старик. - Сегодня же собираюсь отдать ему ключ.
   Мы еще заглянули во вторую комнатку и вернулись к миссис Гуммидж, все еще продолжавшей сидеть на старом сундучке. Мистер Пиготти поставил свечу на камин и попросил ее встать, чтобы можно было вынести этот сундучок, прежде чем будет потушена свеча.
   - Дэниэль! - воскликнула миссис Гуммидж, вдруг откидывая в сторону свою корзину и цепляясь за руку мистера Пиготти. - Дорогой мой Дэниэль! Последнее, что я скажу, прощаясь с этим домом: не покидайте меня! Даже и не думайте о том, чтобы бросить меня здесь, умоляю, не думайте.
   Смущенный мистер Пиготти смотрел то на миссис Гуммидж, то на меня с таким видом, словно еще не очнулся от сна.
   - Не покидайте меня здесь, дорогой мой Дэниэль, не покидайте! - с жаром кричала миссис Гуммидж. - Возьмите меня с собой, Дэниэль! Вы с Эмилией возьмите меня с собой! Я буду вашей вечной верной слугой. Если в той стране, куда вы едете, есть невольники, то я сочту себя счастливой быть вашей рабой, но только не бросайте меня здесь, дорогой, дорогой Дэниэль!
   - Душа моя, - сказал, качая головой, мистер Пиготти, - вы не представляете себе, что это за длиннейшее путешествие и как тяжела там жизнь!
   - Нет, я представляю себе это, догадываюсь! - крикнула миссис Гуммидж. - Вот мое последнее слово в этом доме: если только вы не возьмете меня, я вернусь сюда и здесь умру. Я умею копать землю, Дэниэль, я умею работать. Я в силах переносить тяжелую жизнь. Вы даже не представляете себе, какой теперь я буду доброй и терпеливой, - вот увидите, Дэниэль! До пенсии вашей, Дэниэль Пиготти, я не дотронусь, хотя бы даже мне пришлось умереть от голода, а если вы мне только позволите, то с вами, Дэниэль, и с Эмилией я пойду на край света! Я знаю, почему вы не хотите брать меня с собой: вы думаете, что я попрежнему буду хныкать и ныть, что я одинокое, заброшенное существо, но, дорогой мой, теперь этого не будет. Когда я сидела здесь в одиночестве и думала о ваших испытаниях, это принесло мне пользу. Мистер Дэви, замолвите за меня словечко! Ведь я знаю все его привычки и привычки Эмилии. Я знаю их горести и подчас смогу их утешить, а работать на них буду всегда не покладая рук. Дэниэль, дорогой Дэниэль, позвольте мне ехать с вами!
   И миссис Гуммидж схватила его руку и поцеловала ее с тем непосредственным чувством благодарности и преданности, которого старик вполне заслуживал.
   Мы вынесли старый сундучок, потушили свечу, заперли дверь и покинули старую баржу. И она вырисовывалась позади нас темным пятном на ночном, с нависшими тучами небе...
   Когда на следующий день мы с мистером Пиготти возвращались в Лондон, сидя на империале дилижанса, миссис Гуммидж ехала с нами и была счастлива.
  

Глава ХХIII

Я ПРИСУТСТВУЮ ПРИ ИЗВЕРЖЕНИИ

  
   Накануне дня, столь таинственно назначенного нам мистером Микобером для свидания, мы с бабушкой начали совещаться о том, как поступить, ибо ей совсем не хотелось оставлять Дору одну. Увы! как легко теперь стало мне носить по лестнице мою женушку-детку!
   Несмотря на то, что мистер Микобер очень настаивал на присутствии бабушки в Кентербери, мы с нею склонялись к тому, чтобы она осталась дома, а мы с мистером Диком явились бы там ее представителями. Мы было так и уговорились, когда Дора вдруг расстроила все наши планы, объявив нам, что если только бабушка вздумает остаться дома под каким угодно предлогом, то она этого никогда не простит ни себе, ни своему скверному мальчику.
   - Так и знайте, я не стану говорить с вами, - объявила она бабушке, потряхивая локонами. - Я буду очень гадкая. Я заставлю Джипа лаять на вас целый день. И вообще, если вы не поедете, я решу, что вы в самом деле злая старуха.
   - Тише, тише, Цветочек! - смеясь, ответила ей бабушка. - Вы ведь знаете, что без меня обойтись не можете.
   - Нет, прекрасно могу! - возразила Дора. - Вы мне совсем не нужны. Разве это вы бегаете для меня по целым дням вниз и вверх по лестнице! Разве вы сидите подле меня и рассказываете мне о том, как Доди, бедный мальчуган, прибежал в Дувр в изодранных ботинках, весь покрытый грязью и пылью? Разве вы постоянно доставляете мне удовольствия?.. Ведь нет же, дорогая!
   Тут Дора бросилась целовать бабушку, приговаривая: "Нет, нет, я пошутила: все это делаете вы", словно боясь, как бы та в самом деле не приняла ее болтовню за чистую монету.
   - Ну, пожалуйста, бабушка, - ласкаясь, говорила Дора. - Вы должны поехать! Я буду надоедать вам до тех пор, пока вы не сделаете по-моему. А гадкому моему мальчику я просто отравлю жизнь, если он не уговорит вас ехать. Вот увидите, какие мы с Джипом станем отвратительные. Вы проклянете свою судьбу, что не были паинькой и не поехали. Да вообще, почему бы не отправиться и обоим? - добавила Дора, отбрасывая назад свои локоны и глядя с недоумением то на бабушку, то на меня. - Ведь, кажется, мне не так уж плохо? Или вы считаете, что я серьезно больна?
   - Ну и странный вопрос! - воскликнула бабушка.
   - Что это вы, в самом деле, выдумали! - прибавил я.
   - Да, я знаю, что я глупышка! - промолвила Дора, откидываясь на подушку, и, попеременно поглядывая на нас с бабушкой, сложила свои губки как бы в ожидании поцелуя,
   - Ну, так слышите! - заговорила она - Вы оба должны ехать, а иначе я не поверю вам, что моя болезнь пустячная, и буду плакать.
   По лицу бабушки я понял, что она начинает сдаваться; от Доры тоже не укрылось это, и она повеселела.
   - Оттуда вы привезете столько новостей, что мне понадобится, пожалуй, не меньше целой недели, чтобы их понять, - заявила Дора. - Ведь я знаю, если там какие-нибудь дела, так я долго не пойму, а дела, наверно, будут. Если же придется еще что-нибудь считать, то уж совсем неизвестно, когда я и справлюсь с этим, а у моего гадкого мальчика тут будет все время несчастное лицо. Ну, так, значит, вы едете, правда? Вас ведь всего одну ночь не будет, а меня в это время покараулит Джип. Перед отъездом Доди снесет меня наверх, и я там пробуду до вашего возвращения. А вы отвезете Агнессе от меня ужасно бранное письмо - за то, что она ни разу не побывала у нас.
   Не раздумывая больше, мы оба с бабушкой решили ехать и сделали вид, что считаем Дору маленькой обманщицей, которая притворяется больной, чтобы ее больше баловали. Моя женушка-детка была очень довольна и весела. А мы вчетвером - бабушка, мистер Дик, Трэдльс и я - в тот же вечер отправились дилижансом в Кентербери.
   Среди ночи мы подъехали к той гостинице, где мистер Микобер назначил нам свидание; не без труда проникли мы в нее, и тут мне подали письмо мистера Микобера, в котором он сообщал, что явится на следующее утро ровно в половине десятого. Все продрогшие, мы поспешили разойтись по своим комнатам. Итти приходилось по узким затхлым коридорам, где, казалось, все испокон веков было пропитано запахом супа и конюшни.
   Рано утром я пошел побродить по таким милым моему сердцу, таким знакомым тихим улицам и опять очутился под тенью старинных арок и церквей. Грачи носились над башнями собора. А эти башни, царившие над роскошными окрестностями с их ручьями и реками, так четко вырисовывались в ясном утреннем воздухе, словно говорили о том, что на земле ничто не меняется. Но заунывный звон колоколов, наоборот, напоминал мне, как все меняется, напоминал, как стары сами колокола и как юна моя хорошенькая Дора; напоминал он о многих людях, живших, любивших и умерших юными в былые времена, когда звон этих самых колоколов отдавался в заржавленных латах Черного принца22, отдавался и исчез в глубине времен, как исчезает круг от брошенного в воду камня.
   Я поглядел издали на старый дом, где когда-то жил, но подойти к нему ближе не решался, боясь, что меня, пожалуй, увидят оттуда и это может повредить делу, для которого я приехал. Утреннее солнце своими косыми лучами золотило фронтон старинного дома и его решетчатые окна. И мне почудилось, что немного спокойствия влилось в мою душу.
   Побродив еще с часок по окрестностям, я вернулся в гостиницу по главной улице, которая к этому времени уже успела пробудиться от ночного сна. В одной из открывшихся лавок я увидел своего прежнего врага - мясника. Теперь он стал хозяином мясной лавки; на нем были сапоги с отворотами, а на руках он держал ребенка. Повидимому, этот забияка превратился в совершенно мирного члена общества.
   Мы сели завтракать, с нетерпением ожидая появления мистера Микобера. По мере того, как время приближалось к половине десятого, наше волнение и нетерпение все возрастали. Под конец мы все, за исключением мистера Дика, перестали даже притворяться, что интересуемся завтраком. Бабушка начала ходить взад и вперед по комнате, Трэдльс сидел на диване и делал вид, что читает газету, но глаза его все время бродили по потолку, а я стоял у окна, чтобы сейчас же оповестить о появлении мистера Микобера. Ждать мне пришлось недолго, - не успели часы пробить половины, как он показался на улице.
   - Вот он! - оповестил я. - И притом не в своем профессиональном костюме.
   Бабушка завязала ленты своей шляпки, в которой спустилась к завтраку, и накинула шаль с таким видом, словно готовилась к чему-то, требующему всей ее энергии. Трэдльс с решительным видом застегнул сюртук на все пуговицы. Мистер Дик, смущенный всеми этими грозными приготовлениями и вместе с тем чувствуя, что должен подражать нам, надвинул как только мог глубоко на уши свою шляпу, но тотчас же снял ее, чтобы поздороваться с мистером Микобером.
   - Джентльмены и мэм, позвольте приветствовать вас с добрым утром! - провозгласил мистер Микобер. - Дорогой сэр, - обратился он к мистеру Дику, горячо пожимавшему ему руку, - вы чрезвычайно добры.
   - Завтракали ли вы? - спросил мистер Дик. - Нe угодно ли вам котлетку?
   - Ни за что на свете, добрейший сэр! - крикнул мистер Микобер, отводя его руку от звонка. - Мы, то есть я и аппетит, давно не имеем ничего общего, мистер Диксон!
   "Мистер Диксон" пришел в такой восторг от своего нового имени и считал столь любезным со стороны мистера Микобера пожаловать ему это имя, что снова принялся жать ему руку и детски-добродушно смеяться.
   - Дик, будьте внимательны! - остановила его бабушка. Мистер Дик покраснел и тотчас же подтянулся.
   - Ну, сэр, - обратилась бабушка к мистеру Микоберу, надевая перчатки, - мы готовы наблюдать извержение Везувия, как только вам это будет угодно.
   - Действительно, мэм, - ответил мистер Микобер, - я надеюсь, что скоро вы будете свидетелями извержения... Мистер Трэдльс, думаю, вы разрешите мне упомянуть о том, что мы с вами сносились?
   - Это несомненный факт, Копперфильд, - подтвердил, к большому моему удивлению, Трэдльс. - Мистер Микобер советовался со мной по данному делу, и я помогал ему, насколько это было в моих силах.
   - Мне кажется, если я не ошибаюсь, мистер Трэдльс, дело идет о важном разоблачении? - продолжал мистер Микобер.
   - Чрезвычайно важном, - подтвердил Трэдльс.
   - А при таких обстоятельствах, мэм и джентльмены, - заявил мистер Микобер, - вы, быть может, окажете мне милость и согласитесь в данный момент следовать указаниям человека, который если и чувствует себя кораблем, разбитым у берегов человеческой жизни, но все-таки ваш ближний, хотя и утративший свой первоначальный вид благодаря собственным ошибкам и стечению многих неблагоприятных обстоятельств.
   - Мы вполне доверяем вам, мистер Микобер, - сказал я и будем делать все, как вы найдете нужным.
   - Ваше доверие, мистер Копперфильд, поверьте, не будет употребленно во зло при существующем положении вещей. Я попрошу вас выйти отсюда ровно через пять минут, а затем я буду иметь честь принять все ваше общество в конторе "Уикфильд и Гипп", где я состою на службе. Вы явитесь к мисс Уикфильд.
   Мы оба с бабушкой взглянули на Тредльса, он утвердительно кивнул нам головой.
   - Пока мне нечего больше сказать вам, - заметил мистер Микобер.
   Затем он, к моему величайшему удивлению, церемонно отвесил общий поклон и исчез. Мне бросилось в глаза, что держал он себя чрезвычайно сдержанно и был поразительно бледен. Когда я вопросительно посмотрел на Тредльса, ожидая от него объяснения, он только улыбнулся и покачал головой (на ней, по обыкновению, волосы торчали дыбом). Мне ничего больше не оставалось, как вынуть часы и отсчитать пять минут.
   Бабушка со своими часами в руках сделала то же самое. Когда назначенное время прошло, Тредльс предложил ей руку, и мы вместе направились к старому дому Уикфильдов. По дороге никто из нас не проронил ни единого слова.
   Мы застали мистера Микобера за его столом в маленькой конторе, помещавшейся в нижнем этаже башеньки. Он писал или делал вид, что пишет. Большая конторская линейка была засунута за его жилет и, высовываясь сверху чуть ли не на фут, походила на какое-то своеобразное жабо23.
   Так как мне показалось, что от меня ждут, чтобы я начал говорить, то я громко сказал:
   - Здравствуйте, мистер Микобер.
   - Мистер Копперфильд, - с серьезным видом отозвался он, - надеюсь, вы в добром здоровье?
   - Дома ли мисс Уикфильд, - спросил я.
   - Мистер Уикфильд нездоров, сэр, и лежит в постели: у него приступ ревматизма, - ответил он, - а мисс Уикфильд, я уверен, будет очень рада видеть старых друзей. Не угодно ли вам пожаловать, сэр?
   Он провел нас в столовую (это была первая комната в доме, которую мне пришлось увидеть, когда я появился здесь мальчиком) и, широко распахнув дверь в бывший кабинет мистера Уикфильда, доложил звучным голосом:
   - Мисс Тротвуд, мистер Давид Копперфильд, мистер Томас Трэдльс и мистер Диксон!
   Я не видел Уриа Гиппа с тех пор, как дал ему пощечину. Наше посещение, видимо, удивило его (но и сами ведь мы не меньше его были удивлены). Он не нахмурил бровей, ибо их у него не имелось, но так сморщил лоб, что его крошечные глазки почти исчезли, а нервное движение его костлявой руки у подбородка обнаруживало его волнение или удивление. Но что я заметил, когда входил в его кабинет, бросив на него взгляд через плечо бабушки. Момент спустя он уже был таким же подобострастным и смиренным, как всегда.
   - Вот, могу сказать, неожиданная радость, - воскликнул он, - сразу увидеть всех лондонских друзей! Да, это совсем непредвиденное удовольствие! Мистер Копперфильд, надеюсь, вы пребываете в добром здоровье и благосклонно относитесь к людям, которые всегда, как бы то ни было, были вашими друзьями? Надеюсь, что ваша супруга, миссис Копперфильд, поправляется? Поверьте, мы, узнав не так давно о ее болезни, были очень встревожены.
   Мне было стыдно, что я позволил ему пожать мне руку, но в ту минуту я не нашелся, как поступить иначе.
   - Не правда ли, мисс Тротвуд, обстоятельства изменились с тех пор, как я, будучи скромным писцом, держал под уздцы вашего пони? - обратился Уриа к бабушке со своей тошнотворной: улыбкой. - Но сам я, мисс Тротвуд, совсем не переменился.
   - По правде сказать, - ответила бабушка, - уж не знаю, насколько это вам понравится, сэр, но вы нисколько не обманули моих ожиданий.
   - Благодарю вас, мисс Тротвуд, за ваше хорошее мнение! - воскликнул Уриа, извиваясь по-змеиному. - Микобер, скажите, чтобы доложили мисс Уикфильд и моей матушке о приезде гостей. Воображаю, как будет рада матушка! - сказал он, расставляя для нас стулья.
   - Вы не очень заняты, мистер Гипп? - спросил Трэдльс, случайно встретив хмурый взгляд его красных глаз, в которых читалось не то желание выведать все от нас, не то ускользнуть.
   - Нет, мистер Трэдльс, - ответил Уриа, садясь на свое прежнее место и засовывая свои костлявые руки ладонями вместе между такими же костлявыми коленями. - Не столько занят, как бы мне этого хотелось: вы ведь знаете, что адвокатов, акул и пиявок не так-то легко насытить. Но, во всяком случае, мы с Микобером не сидим сложа руки, ибо мистер Уикфильд почти не в состоянии что-либо делать, сэр. Впрочем, работать для него, конечно, не только мой долг, но и удовольствие. Повидимому, мистер Трэдльс, вы не были близко знакомы с мистером Уикфильдом, не так ли? Я, мне кажется, только один раз имел честь встретиться с вами.
   - Да, я не был близко знаком с мистером Уикфильдом, - ответил Трэдльс, - иначе, верно, я раньше появился бы здесь.
   В тоне, которым это было сказано, послышалось нечто, что заставило Уриа бросить на Трэдльса мрачный и подозрительный взгляд. Однако добродушие, написанное на лице моего друга, его простота и стоящие дыбом волосы, видимо, успокоили Уриа, и он, извиваясь всем туловищем, особенно шеей, проговорил:
   - Очень жаль, мистер Трэдльс, ибо вы полюбили бы моего компаньона, как все мы его любим, и даже его маленькие слабости сделали бы его вам еще дороже. Но, если вы хотите услышать что-нибудь более красноречивое о моем компаньоне, обратитесь к мистеру Копперфильду: он неистощим, когда разговор заходит об этом семействе.
   Пожелай я даже отклонить такой комплимент, я не имел бы времени этого сделать, так как в эту минуту мистер Микобер ввел Агнессу. Мне показалось, что у нее не было обычного самообладания. Видимо, она перенесла много беспокойства и была утомлена, но в ее сердечной приветливости и спокойной красоте чувствовалось еще больше кротости.
   Я заметил, что Уриа следил за ней, когда она с нами здоровалась; он напомнил мне безобразного злого духа, подстерегающего доброго гения. В эту минуту Трэдльс, обменявшись с мистером Микобером каким-то условным знаком, выскользнул из комнаты, не замеченный никем, кроме меня.
   - Вам нечего здесь ждать, Микобер! - сказал Уриа.
   Мистер Микобер стоял выпрямившись у стены, положив руку на торчащую из-за его жилета канцелярскую линейку. Он пристально смотрел на одного из своих ближних, и этот ближний был его начальник.
   - Чего же вы ждете, Микобер? - спросил Уриа. - Разве вы не слышали, что здесь вам нечего делать?
   - Да, слышал, - ответил, не двигаясь с места, мистер Микобер.
   - Так почему же вы продолжаете здесь оставаться?
   - Почему?.. Да потому, что я так хочу! - выпалил мистер Микобер.
   Уриа страшно побледнел, красными остались одни его веки. Он внимательно посмотрел на мистера Микобера, причем физиономия его вся подергивалась.
   - Вы беспутный малый - это всем известно, - проговорил Уриа с деланной улыбкой. - Боюсь как бы вы не принудили меня избавиться от вас. Ступайте, я после поговорю с вами!
   - Если на свете есть подлец, - с бешенством, совершенно выходя из себя, закричал мистер Микобер, - с которым я уже слишком много вел разговоров, так имя этого подлеца Гипп!!!
   Уриа отшатнулся, словно его ударили или ранили. Затем посмотрев на нас всех с самым злым и мрачным выражением лица, на какое только был способен, он промолвил более тихим голосом:
   - Ого, это пахнет заговором! Так это вы сговорились здесь встретиться? А вы, Копперфильд, значит, стакнулись с моим конторщиком? Ну, берегитесь! Этим вы ничего не выиграете. Мы с вами хорошо понимаем друг друга. Любви между нами никогда не было, с самого вашего появления здесь. Вы, еще будучи мальчиком, задирали нос, а теперь вы с завистью смотрите на мое возвышение, ведь правда? Бросьте ваши интриги! Я отвечу на них тем же! Микобер! Вон отсюда! Я сейчас поговорю с вами.
   - Мистер Микобер, - сказал я, - взгляните, какая необыкновенная перемена произошла с этим малым, и не только в том, что он, против своего обыкновения, сказал правду. Видимо, он прижат к стене. Воздайте же ему по заслугам!
   - Ну и хороши же вы все! Нечего сказать! - опять заговорил Уриа тем же глухим голосом, вытирая со лба длинной костлявой рукой холодный пот. - Вы подкупили моего конторщика, одного из тех подонков общества, к которым принадлежали и вы сами, Копперфильд, пока вас не подобрали из жалости, и вы подкупили его, чтобы он очернил меня своей клеветой. А вы, мисс Тротвуд, вы лучше прекратив все это, или я прикончу вашего муженька крепче, чем вам это придется по вкусу. Недаром, старая барыня, я ознакомился как специалист с вашим делом! А вы, мисс Уикфильд, если сколько-нибудь любите вашего отца, смотрите, не связывайтесь с этой шайкой! Только сделайте это - и я погублю его! Ну, а вообще не надо забывать, что кое-кого из вас я держу в своих руках. И пусть они не раз прикинут это в уме, прежде чем я примусь за них. Особенно же хорошенько подумайте вы, Микобер, если не хотите, чтобы я раздавил вас! Советую вам, дурак вы этакий, пока еще есть время, удалиться подобру-поздорову... Где же матушка? - вдруг воскликнул он, с ужасом заметив, что в комнате нет Трэдльса, и тут же дернул за шнурок звонка. - Нечего сказать, чудные дела происходят в собственном моем доме! - прибавил он.
   - Миссис Гипп здесь, сэр! - сказал Трэдльс, входя в этот момент с достойной матерью достойного сына. - Я взял на себя смелость сам представиться ей.
   - Да кто вы такой, чтобы вам надо было представляться? - резко бросил Уриа. - Скажите, что вам здесь нужно?
   - Я имею честь быть поверенным и другом мистера Уикфильда, - ответил Трэдльс спокойным деловым тоном, - и у меня в кармане лежит доверенность, в силу которой я могу за него действовать во всех его делах.
   - Старый осел, как видно, довел себя пьянством до слабоумия, - прошипел Уриа, - и эту доверенность у нею вы выманили, конечно, обманным путем.
   - Обманным путем у него действительно кое-что выманили, я знаю, - спокойно ответил Трэдльс, - и вам это известно, мистер Гипп. С вашего позволения, мы передадим этот случай на обсуждение мистеру Микоберу.
   - Но Ури... - начала с беспокойством миссис Гипп.
   - Держите язык за зубами, матушка, - перебил ее сынок. - Чем меньше болтать, том лучше.
   - Но, Ури мой...
   - Да замолчите ли вы, матушка, и дадите ли вы мне говорить?
   Хотя мне давно было известно, что раболепство его деланное, давно известно, что он мошенник и лгун, но все же я не представлял себе, как велико его лицемерие, пока он не сбросил с себя маски. И несмотря на то, что я знал его многие годы и питал к нему отвращение, но быстрота, с какой он сбросил свою маску, сообразив, что она ему бесполезна, злоба, наглость и ненависть, обнаруженные им при этом, его дьявольская торжествующая усмешка от сознания, что ему удалось наделать столько зла даже в ту минуту, когда он был в отчаянии и понимал, что выпутаться ему уже невозможно, - все это, признаться, сначала удивило меня.
   Я уж не говорю о взгляде, который он, обведя нас всех глазами, бросил на меня. Я всегда понимал, что он меня ненавидит, и сам я не забыл еще следов на его лице от моей пощечины. Но, когда глаза его остановились на Агнессе и в них зажглось бешенство от со

Другие авторы
  • Шелгунов Николай Васильевич
  • Политковский Николай Романович
  • Долгоруков Н. А.
  • Муйжель Виктор Васильевич
  • Чаадаев Петр Яковлевич
  • Зотов Рафаил Михайлович
  • Ксанина Ксения Афанасьевна
  • Ривкин Григорий Абрамович
  • Кузнецов Николай Андрианович
  • Филиппсон Людвиг
  • Другие произведения
  • Холодковский Николай Александрович - Карл Бэр. Его жизнь и научная деятельность
  • Ауслендер Сергей Абрамович - Воспоминания о Н. С. Гумилеве
  • Александров Н. Н. - Уильям Теккерей. Его жизнь и литературная деятельность
  • Диккенс Чарльз - Давид Копперфильд. Том I
  • Жаколио Луи - Пожиратели огня
  • Дживелегов Алексей Карпович - Хартии городские в средние века
  • Погодин Михаил Петрович - Сокольницкий сад
  • Горький Максим - Переписка А. П. Чехова и А. М. Горького
  • Салов Илья Александрович - Илья Александрович Салов
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Начало века
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 212 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа