Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Самоубийство, Страница 3

Алданов Марк Александрович - Самоубийство


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

мпатия, мне даже самому совестно: ведь, в конце концов, независимо от его достоинств, главная его сила в огромном богатстве. Если б он был беден, люди им интересовались бы неизмеримо меньше.
  - Даже совсем не интересовались бы, - вставил Рейхель.
  - Он очень странный человек. Вот ты упомянул о самоубийцах, - опять поморщившись, сказал Ласточкин. - Близкие к нему люди рассказывали мне, что самоубийство у него любимая тема разговора!
  - У Морозова-то? Значит, он с жиру бесится.
  - В нем есть потемкинское начало. Я где-то читал, будто князь Потемкин однажды за ужином сказал что-то вроде следующего: "Все у меня есть! Хотел иметь миллионы - имею! Хотел иметь великолепные дворцы - имею! Хотел иметь сильных мира у моих ног - имею! Всº имею!" Сказал - и вдруг с яростью и с отчаяньем рванул со стола скатерть с драгоценной посудой, разбились фарфор и хрусталь! Так и Морозов имеет решительно все и, в отличие от Потемкина, от рождения. Должность князя Таврического была всº же не синекура, - сказал с усмешкой Дмитрий Анатольевич, - а Савва Тимофеевич только дал себе труд родиться сыном, внуком, правнуком богачей. 47 Ну, хорошо, бросим это... Скажи, а Люда не влопается в историю? Ты говоришь, съезд. На нем могут быть и секретные агенты полиции. Вдруг ее арестуют на границе, когда вы вернетесь в Россию, а? Стоит ли рисковать?
  - Я ей всº это говорил сто раз. Но Люда упряма как осел, - сказал Рейхель. Дмитрий Анатольевич поморщился.
  - Правда, волка бояться - в лес не ходить. Но с твоей точки зрения, политика вообще ерунда, ведь так? Ты мне когда-то говорил, что единственное важное дело в жизни это биология и что величайший в мире человек - Пастер.
  - И правду говорил. То есть настоящий Пастер, а не католик с мистикой и метафизикой. А по твоему, кто величайший?
  - Не знаю. Но не беспокойся, я не отвечу: Савва Морозов, - весело сказал Ласточкин.
  - И на том спасибо.
  - Разве ответишь на такой вопрос в одной фразе?.. Недалеко отсюда есть площадь, с которой Сантос-Дюмон недавно совершил свой знаменитый полет. Он продержался в воздухе почти две минуты!
  - Так он, что-ли великий человек? Это просто акробатия.
  - Не говори! Это зародыш чего-то очень большого. Я читал его интервью. Он взял себе девиз из Камоэнса: "Por mares nunca d'antes navigata". Кажется, так? Я по части литературы швах, хотя стараюсь следить.
  - Я и не стараюсь. А что это значит?
  - "Плыть по морям, по которым никто еще никогда не плавал". Прекрасный девиз, так надо бы и всем нам, грешным.
  Он заговорил о воздухоплаваньи, с еще большим увлечением, чем прежде о хозяйственном росте России. Рейхель слушал теперь несколько недоверчиво.
  - Если б я был очень богат, то попытался бы создать в России воздухоплавательную промышленность! 48
  - Очень уж ты увлекаешься, Митя, - сказал Аркадий Васильевич. - А что, кстати, твоя пишущая машинка?
  Ласточкин вздохнул. Он был по образованию инженер-механик и составлял в свободное время проект пишущей машины, с русским и латинским шрифтами, - первой русской пишущей машины, которой в честолюбивые минуты хотел дать свое имя.
  - Подвигается, но уж очень медленно, у меня так мало времени, - ответил он и учтиво-холодно поклонился появившемуся на пороге кофейни очень элегантному, красивому человеку. Тот, чуть прищурившись, наклонил голову и, окинув кофейню взглядом, вышел.
  - Кто это? - спросил Аркадий Васильевич. - Не сам ли принц монакский? Уж очень королевский вид.
  - Не принц, но граф. Это австрийский дипломат, с которым мы познакомились в поезде, когда ехали сюда из Вены. И имя у него шикарное: граф Леопольд Берхтольд фон унд цу Унгарсшитц. Очень высокомерный человек. Вся эта каста еще думает, что призвана править Европой. На самом деле прошло или проходит ее время, и слава Богу, - сказал Дмитрий Анатольевич. - А то она непременно довела бы Европу до войны. И не по злой воле, а просто по наследственному злокачественному легкомыслию.
  - Ну, и у нас есть люди такого типа. Даже в интеллигенции. Почти все русские, которых я встречаю в Париже, германофобы. Между тем немецкая наука теперь первая в мире.
  - Никакой войны больше не будет. Это было бы слишком чудовищно-глупо.
  - Да, может, потому и будет, что чудовищно глупо.
  - Уж ты хватил! Я начисто отрицаю пессимизм и мизантропию. Они только мешают жить и работать.
  - Мне нисколько не мешают, - возразил Рейхель. 49
   IV
  Этому человеку не везло в молодости. Он довольно долго жил в нищете. Социалисты в ту пору говорили и даже думали, что таков "принцип буржуазии": не давать пролетариям возможности выходить в люди. Разумеется, никогда у правящих классов такого принципа не было. Во все времена они старались привлекать к себе отдельных способных людей из низов и позднее ими хвастали. И лишь чистой случайностью надо считать то, что очень небогатая, мало смыслившая в политике буржуазия, мирно управлявшая делами в Довии, в Форли, в Предаппио, не обратила внимания на этого молодого человека. Вдобавок, семья его была хоть и крестьянская, но старая, жившая в этих местах столетья, а сам он был, при тяжелом и буйном характере, человек чрезвычайно способный, и ум у него был живой, и руки были золотые; он имел какой-то школьный диплом, и уже тогда немного владел иностранными языками. Некоторые земляки считали его не совсем нормальным. В школе он был груб с товарищами, особенно с теми, у которых были состоятельные родители, вечно дрался, однажды пустил чернильницей в учителя. Учился же недурно: вышел первым по итальянской литературе и по музыке.
  Девятнадцатилетним юношей он переселился в Лозанну. Его там считали политическим эмигрантом, но это было неверно. Получив на родине место школьного учителя, он скоро признал, что учить маленьких детей для него дело неподходящее; государство щедро оплачивало его труд 56-ью лирами в месяц; стоило попытать счастья в других странах; а ему вдобавок очень хотелось путешествовать, видеть новое, иметь приключения.
  Однако, в Швейцарии в первое время пришлось ему уж совсем туго. Он развозил по лавкам в тележке вино, работал, как полагалось, одиннадцать часов в сутки, получал по тридцать два сантима в час, порою ночевал в сорном ящике. Случалось, просил милостыню, стучал в окна и грубо требовал хлеба, - иногда и получал. Впоследствии сам рассказывал, что как-то, увидев в пустом саду двух закусывавших на 50 скамейке английских туристок, насильно отобрал у них хлеб и сыр (может быть, и привирал).
  Он находил время для чтенья. Читал без разбора, но преимущественно серьезные книги: Ницше, Штирнера, Нордау, Кропоткина. Странным при его характере образом, подпадал под влияние чуть ли не каждого знаменитого автора. Прочел "Коммунистический Манифест" и объявил себя марксистом. Где-то раздобыл медаль с изображением Карла Маркса и всегда ее при себе носил. Впрочем, называл себя и анархистом. Скоро он стал встречаться с революционерами и с революционерками. Всегда нравился женщинам, даже до времени своей мировой славы. С одной не повезло.
  Жить ему хотелось страстно, необычайно, много более жадно, чем хочет жить громадное большинство людей. И аппетит у него был волчий. Он часто останавливался у окон дорогих ресторанов, смотрел, как едят и пьют туристы, заглядывался на хорошо одетых дам. Говорил товарищам: "Как я ненавижу богачей! О, проклятая нищета! Сколько же времени мне еще придется всº это терпеть!" По вечерам делал то, что полагалось делать настоящим эмигрантам, пока с годами им это не надоедало: посещал митинги, слушал заезжих ораторов, Жореса, Бебеля, Вандервельде. Они говорили дело и говорили хорошо, но ничего особенного в их ораторском таланте он не находил: сам мог бы сказать не хуже, да вопрос не в том, как говорить, а важно, кто говорит: одно дело, если знаменитый член парламента, а другое если эмигрант в лохмотьях. У Жореса хоть голос был особенный, медный, громоподобный, а у других и этого не было. Расспрашивал о них. Многие социалисты вышли из настоящей богатой буржуазии: им было нетрудно выбраться в люди. Правда, Бебель будто бы был в молодости рабочим, но выдвинулся тогда, когда еще почти никакой конкурренции не было. "Ученые? Едва ли, разве только опять-таки Жорес, а Бебель и знает не больше, чем я. Сыты, хорошо одеты, живут именно как буржуа. И только я один голодаю и не выхожу в люди!" - с всº росшей ненавистью думал он. 51
  Больше всего он ненавидел бы Бога, если б не знал с мальчишеских лет, что никакого Бога нет; ему объяснили старшие товарищи: об этом серьезно и говорить нельзя. Решил раз навсегда всº объяснить всем. В Лозанну приехал из Рима для религиозной пропаганды, для диспутов с неверующими, пастор Талиателли. Такие диспуты происходили тогда нередко, особенно в Париже. Знаменитый анархист Себастиан Фор ездил по Франции с одной и той-же лекцией: "Двенадцать доказательств того, что Бога не существует".
  Фор был превосходный оратор, его лекции неизменно собирали огромную толпу, и возражать ему приходили ученые, красноречивые священники. В Лозанне же всº было гораздо скромнее, публика состояла из простых людей, они спорить не умели, хотя, быть может, религиозными вопросами интересовались; часть их апплодировала священникам, часть безбожникам. В этот день, 7 сентября 1903 года, никто из оппонентов не пришел, и слушатели после лекции уже вставали с мест, когда кто-то из публики сказал:
  - Я прошу слова!
  И даже не сказал, а прокричал с такой силой и резкостью, что все насторожились; выходившие люди остановились у дверей. На трибуну поднялся бледный человек в лохмотьях, с худым, изможденным лицом, с густой щетиной на щеках, с блестящими черными глазами, с выдающимся подбородком. Он был похож немного на Паганини, немного на Бонапарта и очень этим гордился. Его голова была бы интересна и Рембрандту, и Лафатеру.
  - Меня здесь никто не знает, - громко, отчетливо сказал он, откинув назад голову. <-> Зовут меня Бенито Муссолини. Я итальянский эмигрант, чернорабочий. Я долго говорить не буду, скажу только несколько слов. Но для этого мне необходимы часы, а у меня часов нет, они мне не по карману. Не даст ли мне кто-либо свои?
  Публика смотрела на него с недоумением, его действительно никто не знал. Слушатели не спешили 52 исполнить его желание, - вдруг и не отдаст? Пастор с улыбкой протянул ему свои часы. Он поблагодарил.
  - Теперь без пяти минут одиннадцать, - еще громче и отчетливее сказал он. - Я утверждаю, что никакого Бога нет! И приведу только одно доказательство. Даю вашему Богу, уважаемый пастор, пять минут времени. Если он существует, то пусть поразит меня за богохульство...
  И, подняв глаза к потолку, обращаясь к Богу, прокричал грубую брань.
  Публика молча с изумлением смотрела то на него, то на пастора.
  - Как видите, нет Бога! - с торжеством сказал он через минуту. Знал, что пять минут ждать нельзя: пропадет эффект. Положил часы на стол и сошел с трибуны.
  Эффект оказался большой. Пастор Талиателли взволнованно вызвал его на большой, серьезный диспут. Он принял вызов. Диспут действительно скоро состоялся. О Муссолини заговорили, публики пришло много, его речь против религии была напечатана каким-то издательством.
  С той поры он особенно острой нужды не знал. Начал писать в революционных изданиях, они что-то платили, хотя и очень немного. Писал статьи богохульные и статьи политические об итальянских и русских делах. Когда царь должен был приехать с визитом в Италию, Муссолини напечатал статью о "зловещем палаче с берегов Невы". Много позднее, всего лет за десять до своего прихода к власти, написал восторженную статью об убийстве Столыпина и призывал к цареубийству. Выступал на маленьких собраниях, говорил о "социалистическом фагоцитозе", сходном с "фагоцитозом физиологическим", который открыл русский ученый Метцников" (т. е. Мечников). Получил от рабочих карточку на бесплатные обеды. Кое-какие гроши присылала из Италии мать. Таким образом мог жить, хотя и скудно.
  Разумеется, вскоре после его смерти, были, с оглаской на весь мир, напечатаны сенсационные документы, "неопровержимо доказывавшие", что Муссолини 53 был в то время тайным агентом политической полиции. Так было, в силу комического "закона истории" и с другими диктаторами или полудиктаторами после их смерти (о Троцком это еще при его жизни доказывали два очень осведомленных - каждый по своему - человека); только о Ленине этого не говорили и не писали: уж слишком было бы глупо. На самом деле никогда Муссолини тайным агентом полиции не был. Напротив, очень рано, еще в Швейцарии, попал под надзор двух полиций.
  Швейцарские власти скоро его выслали. Он был и польщен, и раздражен. "Выслали как бешеную собаку, чтобы не заразила", - позднее говорил он. Высылка на родину была для него опасна, хотя и не из за политики: он в свое время не явился к отбыванию воинской повинности, был объявлен дезертиром и заочно приговорен к году тюрьмы. Но, как обычно во всех почти странах, действия полиции не отличались большой осмысленностью. Швейцарские жандармы грозно надели на Муссолини наручники и довезли его до границы, там наручники сняли и строго на строго приказали ему идти дальше. Он вернулся в Лозанну и "перешел на нелегальное положение". Впрочем, по случаю рождения наследника итальянского престола, дезертирство подпало под амнистию, и Муссолини вернулся на родину.
  В Италии он отбыл воинскую повинность, опять был учителем, женился, писал революционные и кровожадные статьи. Написал и какой-то роман. Писал очень быстро, в четверть часа статью или главу романа. Имя теперь у него было, хотя еще и небольшое, - на митингах его иногда по ошибке называли "товарищ Муссолино". Он восхищался Маратом, но восхищался и Наполеоном. Часто повторял Наполеоновские слова: "Революция это идея, доставшая для себя штыки". Эти слова он позднее выбрал девизом для своей газеты "Пополо д-Италиа". Штыков у него пока не было, идея же была, впрочем, чужая и довольно распространенная. Он был членом социалистической партии.
  Партийная аристократия его недолюбливала: 54 "Способный человек, но мегаломан: все о себе!" Муссолини ее совершенно не выносил, как ненавидел и всех демократических правителей: везде, под видом народоправства, правят два десятка людей. Они делят между собой портфели, постоянно сменяют друг друга, ничем друг от друга не отличаются, все друг друга ненавидят, и все между собой на ты, как каторжники. Хоть были бы очень умны и способны! И этого нет! "Где им до меня!" - Действительно у него не так давно состоялся публичный диспут с самим Вандервельде. Оба умели и говорить и орать, оба знали цену аудитории. Спор был о религиозном вопросе. Вандервельде - почему-то с шуточками - защищал полную свободу всех религий. Муссолини - с поддельным, вероятно, бешенством - в самых ужасных, непечатных выражениях ругал Христа, апостолов и христианское ученье. Голос у него был громче, чем у Вандервельде; еще больше было и напористости.
  Он часто переезжал из одного города в другой. Случались с ним разные скандалы; в ту пору он еще пил вино, но пьяницей никогда не был. Питался капустой и редиской. Теперь обычно был бодр и жизнерадостен. Одевался уже лучше, отпустил себе черную бородку. Играл на скрипке, с ней расставался неохотно. Громко и с чувством декламировал на память стихи Кардуччи, особенно "дьявольские". Занимался атлетикой, развивал в себе физическую силу: очень полезна для политического деятеля.
  Как-то он задержался в Милане. Возвращаясь под вечер домой, зашел в библиотеку и взял наудачу книгу Маккиавелли. О нем много слышал и гордился тем, что этот знаменитый мыслитель был итальянец; правда, говорили о нем не только хорошее: "проповедывал коварство".
  Книга потрясла его. В ней всº было так ясно, так понятно, - как только ему самому всº это не приходило в голову! "Да, да, люди неблагодарны, переменчивы, скрытны, трусливы и жадны. Все ставят себе одну цель: славу и богатство. И не достаточно ли взглянуть на лица Бебеля или Вандервельде, чтобы понять: все они думают только о своей славе, а никак не о счастье 55 человечества. Какой же вывод делал из всего этого гениальный итальянец, живший несколько веков тому назад и так верно понимавший людей?"
  "Правитель должен заботиться о том, чтобы никогда у него не вырывалось хоть единое слово, не проникнутое указанными добродетелями. Глядя на него, слушая его, люди должны думать, что он так и дышит добротой, искренностью, гуманностью, честью, особенно же религией - это важнее всего другого. Ибо все видят, кем ты кажешься, и лишь немногие понимают, кто ты такой на самом деле, да и эти немногие не смеют восстать против мнения большинства. К тому же, в действиях людей, особенно правителей, - их к суду не привлечешь, - важен только результат. Вульгарную массу всегда обольщает видимость и дело, а вульгарная масса это и есть мир... Не должен умный правитель исполнять свои обещания, если исполнение ему вредно и если больше не существуют условия, при которых он эти обещания дал. Этот мой совет был бы без сомнения дурен, если б люди были хороши, но так как они дурны и так как сами они, конечно, не исполнили бы своих обещаний, то почему ты был бы обязан держать твое? К тому же, разве правитель не найдет всегда доводов, чтобы разукрасить неисполнение своих обещаний?.. Александр VI только и делал, что обманывал, ни о чем другом он и не думал и всегда имел для этого случай и возможность. Никогда не существовало другого человека, который с большей уверенностью говорил бы одну вещь, подкреплял бы ее большим числом клятв и был бы меньше им верен, чем он. Обман удавался ему всегда, ибо он в совершенстве знал это дело"...
  "Е ad mondo non e se non vulgo", - повторял он мысленно. Он плохо помнил, что именно делал папа Александр. "Кажется, убивал людей. Это ни к чему. Сам Маккиавелли думал, что казней должно быть возможно меньше. Обман совершенно другое дело". Теперь жалел, что в Лозанне произнес богохульную речь. "Разумеется, Бога нет, но лучше говорить, что Бог существует или молчать об этом. Правда Карл Маркс поступал иначе, и он тоже был великий человек, хотя и не итальянец. Но он жил в другое время". Ему теперь казалось, 56 что он нашел нечто общее в Марксе и в Маккиавелли, не только в их характере, - оба, конечно, не любили людей, но и в их философском отношении к миру. Оба говорили о том<,> что есть, а не о том, чего бы им хотелось. Маркс говорил о борьбе между классами, а Маккиавелли о борьбе между людьми. "И может быть, хозяином мира будет тот, кто их сумеет объединить"...
  Его волненье всº усиливалось. "Да как же люди, за исключением очень немногих, так лживо и лицемерно говорят об этой книге! Коварство? Какое глупое, комическое слово! Это самая настоящая правда жизни! В малом все это делают и либо старательно это скрывают, либо сами не замечают, что' гораздо хуже! А если это делать в большом, то успех обеспечен. Теперь обеспечена моя карьера! И неправда, будто этот великий человек был пессимистом. Пессимисты - трусы, это ругательное слово, а он был гений. Ему не везло в жизни? Но это объясняется только тем, что он о своих идеях заботился больше, чем о себе. Да и разве ему не везло? Он своими идеями добился бессмертной славы, а я добьюсь ее своими делами. И это еще лучше: человек всегда важнее, чем его мысли. Теперь, пока, самый верный путь: социализм, революция. А там дальше будет видно".
  Утром он рано вышел на прогулку, не сиделось дома. Хотел еще раз всº обдумать, - при быстрой ходьбе многое и в мыслях становилось гораздо яснее. Погода была прекрасная, солнце и ветерок, - такая погода, при которой всº кажется возможным и даже легким. Было воскресенье, искать работы не приходилось. Решил осмотреть Милан; знал его не слишком хорошо, а в своей стране, ему теперь казалось, надо знать всº. У него было радостное сознание, что случилось нечто очень важное, меняющее его жизнь.
  "Да, это так, как я понял вчера", - думал он. - "Я теперь вижу и ошибку Маркса. Он исходил из предположения, будто люди руководятся своими интересами. Отсюда и его классовая борьба. Она, конечно, есть, но очень большого значения не имеет... А еще какой-то француз, - кажется, Декарт? - в основу жизни клал разум. И оба они ошибались: люди руководятся не 57 разумом и не интересами, а страстями и вековыми инстинктами. Надо пойти еще дальше, чем пошел Маккиавелли. Да, надо раз навсегда понять, что человек ничего не смыслит, что он не может вести себя согласно требованиям разума, часто не понимает своих собственных интересов, еще чаще им не следует. Он думает сегодня одно, завтра противоположное, и ему тоже можно и нужно говорить сегодня одно, а завтра совершенно другое. Он даже и не заметит. Лишь бы только образованное дурачье ему не напоминало и не разъясняло, и уже по одному этому не следует давать свободу образованному дурачью. Свобода может быть только у больших людей, желающих прожить свою жизнь как следует. А это надо делать умеючи и осторожно, иначе сорвешься в самом начале и отправят в тюрьму или в каторжные работы, как того убийцу в русском романе. Он по глупости убил старушку для каких-то сотен лир. Да и этого он не сумел как следует сделать... Вот этот собор, это тоже сила и даже большая, хотя все-таки не очень большая. Зачем я тогда нес вздор пастору? Людей одинаково можно уверить и в том, что Бог есть, и в том, что Бога нет. А это надо делать в зависимости от многих обстоятельств", - думал он, проходя по Piazza del Duomo.
  Церкви, музеи, всº старое ему мало нравилось, картин существует слишком много, не запомнить даже имен художников, кроме самых знаменитых, да и те ни к чему. Всº же он заглянул в Собор, все начинали с него осмотр города. Гид, показывавший его туристам, сообщил, что три окна - самые большие в мире. Это было приятно, но удовольствие уменьшалось от того, что они были работы какого-то французского мастера.
  У Брера он увидел конную статую Наполеона I. Лошадь была уж очень пышная, таких не бывает, особенно в походах. А на лицо императора он смотрел с восхищением: тоже великий человек и во всяком случае то крови итальянец. Затем повернул назад, прошел мимо театра Скала, - чуть ли не самый знаменитый оперный театр в мире - итальянский. Ему не очень хотелось побывать на спектакле, но его раздражили цены на афише, - нельзя было бы пойти, хотя бы и 58 хотелось. Вошел в галлереи Виктора-Эммануила, и тут его раздражение перешло в бешенство, памятное ему по первым дням Лозанны. Хотелось купить всº, - начать бы вот с этого костюма в 169 лир! Тогда с ним и в партийном комитете говорили бы иначе. У богатых людей - "cupidi di guadagno" - есть и фраки, и смокинги, и сюртуки!
  Из галлереи он направился в не-исторические кварталы города. Новым, хозяйским взглядом замечал неустройство, грязь, неподстриженные кусты, потускневшую краску домов, беспорядок в движении трамваев. Вышел на Piazzale Loretto и почувствовал голод и усталость. Справа от Корсо Буэнос-Айрес была кофейня, но, очевидно, дорогая. Столики террасы были накрыты чистенькими скатертями, хорошо одетые люди пили и ели что-то необыкновенно вкусное. На висевшей у входа раскрашенной карте было блюдечко с мороженым разных цветов, с фруктами, с ягодами, с вафлями. Узнал<,> что это называется "Coppa Ambrosiana".
  Теперь знал, что будет у него и Coppa Ambrosiana, и всº другое. Но раздражение от этого не проходило. В дешевенькой лавочке он купил хлеба и кусок Горгонцолы. Где-то присел на скамейке, позавтракал и осмотрелся как следует. По средине площади - и даже не по средине, а как-то неровно - сбоку - была жалкая растительность, - а можно было бы тут устроить прекрасный садик. И дома тоже были несимметричные, грязно-желтых цветов, только бездарные люди могли выстроить такие здания. Один дом, на углу Корсо Буэнос-Айрес, выходил на площадь стеной без окон, - дурачье! Около этого дома было странное строение всº из железа с огромным крюком. Он долго на него смотрел, - зачем тут крюк? Солнце розовыми лучами освещало на доске афишу с надписью крупными печатными буквами: "Evitate rumori inutili".
   V
  Люда приехала в Брюссель 30 июня, в самый день открытия съезда. Рейхель дал ей на поездку полтораста рублей. Она всегда очень ценила его щедрость и джентльменство в денежных делах. Знала, что у него 59 у самого осталось мало; сначала говорила, что возьмет только сто, но согласилась: ей писали, что съезд может затянуться.
  - Деньги, конечно, даром выброшены, вся твоя поездка совершенная ерунда, но бери полтораста, - говорил Аркадий Васильевич. - А то можешь остаться без гроша, да еще в чужом городе. У всех товарищей вместе взятых впредь до социальной революции не найдется и ста рублей, да они тебе всº равно и не дали бы.
  - Отстань, нет мелких.
  Опять был проделан ритуал проводов, и опять оба вздохнули с некоторым облегченьем после отхода поезда. Всº же на этот раз Люда на прощанье поцеловала Рейхеля почти с нежностью, чего с ней очень давно не было. Ей вдруг стало его жалко. "Бедный сухарь! Он не виноват, что такой. Но и я не виновата. Ох, тяжело с ним"... Ей всº больше казалось, что скоро в ее жизни произойдет перемена.
  Поезд пришел в Брюссель в первом часу, а съезд открывался в два. Времени для поисков гостиницы было мало. Люда остановилась в первой у вокзала, приличной и не слишком дорогой. Комната стоила всего три франка в день; внизу была общая гостиная, где можно было бы принимать людей. "Вдруг кто-нибудь зайдет". Она привела себя в порядок, надела другое платье, хорошее, но не самое лучшее. Не было времени и для завтрака, выпила только чашку кофе, съела сандвич. "И так опоздала"! Обедать будем верно все вместе с Ильичем, с Мартовым, быть может и с Плехановым. Наконец-то, увижу и Плеханова! - радостно подумала Люда. В Женеве она его не встречала: хотела было зайти познакомиться или, вернее, представиться, но ей сказали, что он, должно быть, ее не примет, к нему попасть не так легко, жена оберегает его покой.
  Она не знала города<,> пришлось нанять извозчика, - "только на первый раз, потом буду пользоваться трамваем". Номер дома дала не тот, что значился в ее бумажке, а к нему близкий: "Неловко приезжать как барыня". Подошла к указанному номеру пешком и остановилась в недоумении: "Какой-то амбар! Не ошибка 60 ли? Не может быть, чтоб съезд был в амбаре?" Слышала, что на социалистических конгрессах обычно вывешиваются у дверей красные флаги. Никаких флагов не было, но у открытых ворот висел лист бумаги с надписью чернилами по русски. Наверху было написано "Пролетарии всех стран соединяйтесь", а в средине крупными неровными буквами "Съезд Российской Социаль-Демократической Рабочей Партии". Прочла это с радостным волнением. Ворота были отворены, прохожие удивленно заглядывали в амбар, Люда тоже заглянула, увидела стол и стулья и нерешительно вошла. Недалеко от входа стоял знакомый: Кольцов. Лицо у него было торжественное. Он ласково с ней поздоровался.
  - Добро пожаловать. Садитесь, где хотите. А то можете еще погулять. Съезд откроется с маленьким опозданием, - сказал он и тотчас обратился к кому-то другому. Ее окликнул знакомый голос.
  - Людмила Ивановна! Как поживаете?
  Она ахнула: Джамбул.
  - Как я рада! Где вы сидите? Можно подсесть к вам?
  - Разумеется, можно и должно. Но лучше выйдем пока в кулуары. Здесь очень душно.
  - А где кулуары?
  - Кулуары это улица, - невозмутимо ответил он.
  - Да, странное помещение! Ах, как я рада, что встретила вас! Конечно, выйдем.
  На улице они весело поболтали.
  - Получили совещательный голос, Джамбул?
  - Нет никакого, даже самого тоненького, голоска. Я "гость". То есть, Ильич мне сказал, что я могу приехать, я и приехал. Если выгонят, то я зарыдаю и уеду.
  Люда расхохоталась.
  - Представьте, я в таком же положении! Ильич давно обещал мне устроить совещательный, но, верно, забыл. А разве могут выгнать?
  - Чего на свете не бывает. Едва ли. А то мы потребуем с вашего Ильича возмещения убытков... Вот он, Ильич. Я его уже видел. 61
  Из амбара в "кулуары" выбежал Ленин. Люда радостно ему улыбнулась. Он приветливо с ней поздоровался, но по рассеянности назвал ее Людмилой Степановной. Это чуть ее резнуло, особенно потому, что слышал Джамбул. Ленин пробежал дальше, кого-то отвел в сторону и заговорил с ним.
  - Кажется, съезд начнется с опозданием?
  - Да, уже три четверти третьего, - сказал Джамбул. <-> Когда начнется, это неважно, а вот когда кончится сегодняшнее заседание? Я тороплюсь.
  - Это досадно. Я думала, пообедаем вместе.
  - Я взял комнату с пансионом. Там обедают в шесть. Но главное, до того надо осмотреть Sante Gudule.
  - Какую еще Sante Gudule? Это церковь?
  - Знаменитая. Впрочем, лучше пойду в воскресенье утром. На меня всегда сильно действует богослужение.
  - Это неожиданно.
  - У них орган, говорят, один из лучших в мире. Церковь очень историческая. Кажется, одиннадцатого столетия.
  - Нельзя по русски сказать "очень историческая".
  - Я не русский. И, к сожалению, в Турции немного отвык от русского языка.
  - Разве вы были в Турции?
  - Был довольно долго, у отца.
  - Ваш отец живет в Турции?
  - Давным давно. У него там усадьба. Я его очень люблю, и он меня любит. При отъезде дал мне много денег и подарил вот эту штуку. - Джамбул вынул массивные золотые часы, надавил пуговку, крышка отскочила. На его лице выразилась наивная, простодушная, почти детская радость. Он поднес часы к уху, послушал и положил их назад в жилетный карман, опять с удовольствием щелкнув крышкой. - Идут не минута в минуту, а секунда в секунду. Отец когда-то купил в Константинополе. Это Брегет... Помните у Пушкина? "Пока не дремлющий Брегет - Не прозвонит ему обед".
  - Кажется, сейчас начинаем! Люди входят. 62
  - Да, приехал наш именитый председатель. С извозчичьих дрожек сходил человек в сюртуке. Люда тотчас его узнала: Плеханов! К нему на улицу поспешно вышел Кольцов. Плеханов довольно холодно с ним поздоровался и неторопливо направился к воротам. Люди ему кланялись. Джамбул отвернулся.
  - У него интересное лицо! И выправка почти военная. Я сама из военной семьи и замечаю.
  - Не люблю его. Теоретиков вообще не люблю. Ленин гораздо лучше, хотя и он тоже теоретик.
  Раздался звонок. Они вошли в амбар. Плеханов со скрещенными руками стоял за столом. Рядом с ним сидел стенографист. Около стола Кольцов радостно-торжественно звонил в колокольчик.
  Когда все заняли места, Плеханов объявил съезд открытым и сказал краткое приветственное слово, - сказал, как всегда, хорошо. Очень повысив голос, произнес: "Каждый из нас может воскликнуть и, может быть, не раз восклицал словами рыцаря-гуманиста: "Весело жить в такое время!" Эти слова были покрыты рукоплесканиями, впрочем не очень бурными, не "переходившими в овацию". Часть собравшихся в амбаре делегатов вообще не апплодировала, и вид у нее был довольно угрюмый. Апплодировал Ленин и еще сильнее Люда, иногда на него поглядывавшая.
  - А вот я ни разу не восклицал словами рыцаря-гуманиста и даже отроду не слышал о них, - сказал шопотом Люде Джамбал. - А вы слышали?
  - Во всяком случае я всегда думала именно это!
  - А отчего собственно нам должно быть так весело? Как будто ничего особенно радостного для нас в мире не присходит?
  - Будьте спокойны, произойдет.
  - Что же именно?
  - Вы отлично знаете, что именно: революция. И, пожалуйста, бросьте ваш скептицизм. Если вы скептик, то не надо было сюда приезжать и вообще соваться в революцию. Прекрасно говорил Плеханов, с очень большим подъемом.
  - Не люблю, когда говорят с подъемом. По моему, это актерская игра. Вот Ленин говорит без подъема. 63
  - Не всегда.
  - А сейчас с подъемом прочтет доклад о проверке мандатов Гинзбург, он же Кольцов. Этот едва ли устроит революцию, а?
  - Зато Ильич устроит!
  - Уж если кто, то действительно он. Но вы дружески посоветовали бы ему поторопиться. Я не желаю долго ждать. Как вы думаете, нельзя ли теперь опять уйти в кулуары?.. Что вы смотрите на меня с негодованием, точно я вам сделал постыдное предложение?..
  - Я не знала, что вы такой весельчак, Джамбул. Пожалуйста, не мешайте слушать.
  - Молчу, молчу. Больше не скажу ни слова до пяти часов. В пять я испарюсь. Кажется, так говорят: "испарюсь"?
  Плеханов действительно был избран председателем par acclamation. Но угрюмая часть зала опять восторга не проявила. Люде было обидно, что Ильич избран лишь вице-председателем, притом одним из двух, с каким-то совершенно неизвестным ей делегатом. "Нет, это естественно: Плеханов много старше, он был основателем партии".
  После длинного доклада о проверке мандатов Джамбул посмотрел на часы.
  - Хотите испариться вместе со мной? - тихо спросил он.
  - Нет, не хочу!
  - Дальше сегодня будет такая же веселая материя. Шашки джигиты выхватят позднее, и пойдет кровавый бой.
  - Почему вы знаете?
  - Я уже всº знаю, расспрашивал кое-кого еще вчера вечером. И, знаете, кто будет общим bête noire? Вот этот делегат, видите, сидит впереди с краю. Это бундовец, кажется, его зовут Либер или как-то так. По моему, очень тихенький человечек, совсем его громить не надо. Да еще вон тот, какой-то Акимов, он не бундовец и даже не еврей. Им обоим эти звери Плеханов и Ленин хотят сообща устроить погром, при благосклонном участии своих лютых врагов Мартова и Троцкого... А вы будете выступать? 64
  - Я об этом не думала!.. Разве гости имеют право?
  - А вы выступите без права. Ну, Гинзбург вас выведет за волосы, что за беда? Осмотрите по крайней мере Брюссель.
  - Да перестаньте вы шутить, Джамбул... Я вас так называю, потому что не знаю вашего имени-отчества.
  - У меня нет имени-отчества или оно такое мудреное, что вы и не повторите. Но если вы меня смеете называть Джамбул, то я вас буду называть Люда.
  - Неужели вы действительно уйдете до конца?
  - Я на все способен! Вы меня еще не знаете. Я способен даже на это!
  - Сегодня верно будет общий товарищеский обед.
  - Такая буйная оргия действительно возможна. От такого отчаянного сорванца, как Гинзбург, всº станется! А где Вы завтра завтракаете? Хотите, позавтракаем вместе?
  - Пожалуй... Да ведь Вы в пансионе?
  - Готов для вас пожертвовать пятью франками. Хотя они говорили тихо, на них с неудовольствием оглядывались соседи. Джамбул приложил палец к губе и скользнул к выходу. "Очень он милый. И остроумный", - подумала Люда. Она стала внимательно слушать.
   VI
  Бельгийская полиция чинила всякие затруднения съезду и даже, как писал не очень ясно один из видных социал-демократов, "приняла свои меры". Скоро было решено перенести съезд в Лондон, несмотря на лишние расходы и на потерю времени. Это еще усилило общую нервность и раздражение. Отправились из Бельгии в Англию не все вместе; да и бывшие на одном пароходе избегали разговоров друг с другом или старались не говорить о партийных делах.
  В Лондоне, напротив, полиция делегатам не препятствовала, лишь приставила к помещению городового на случай, если бы был нарушен порядок. Впрочем, он на улице не нарушался. Только мальчишки с радостными 65 криками ходили по пятам за особенно живописными "проклятыми иностранцами".
  Съезд длился долго и прошел очень бурно. Социал-демократы разделились на две фракции. Одни назвались "большевистами", другие "меньшевистами" (несколько позднее стали говорить о "большевиках" и "меньшевиках"). Но и революционерам в России эти обозначения были вначале не совсем ясны, тем более, что участники съезда, которые, с Лениным во главе, получили большинство голосов по важному вопросу о редакции "Искры", остались в меньшинстве по столь же важному делу об уставе. Вдобавок, соотношение сил, то есть голосов, скоро после съезда изменилось. Предпочитали говорить о ленинцах и мартовцах. Очень многие всю ответственность за раскол возлагали на Ленина. "На втором съезде российской социаль-демократии этот человек со свойственными ему энергией и талантом, сыграл роль партийного дезорганизатора", - писал вскоре после того Троцкий.
  Протоколы Второго съезда были опубликованы в Женеве. Вероятно, они были очень смягчены. Одну речь Ленина авторы сочли возможным воспроизвести лишь с некоторым сокращением. Во всяком случае, того, что обычно называется "атмосферой", протоколы не передают, да это и не входило в задачу авторов. Правда, в скобках иногда отмечались: "всеобщее движение", "протесты" и даже "угрожающие крики". На одном из заседаний сам Ленин попросил секретаря занести в протокол, сколько раз его речь прерывали. Другой делегат просил отметить, что "товарищ Мартов улыбался". На 27-ом заседании съезд покинули бундовцы, на 28-ом - акимовцы. Страсти всº раскалялись. "Они" (меньшевики) всº еще руководятся больше всего тем, как оскорбительно то-то и то-то на съезде вышло, до чего бешено держал себя Ленин. "Было дело, слов нет", - говорил в частном письме Ленин тремя месяцами позднее.
  Он выступал с речами, заявлениями, оговорками, поправками сто тридцать раз. По некоторым вопросам терпел поражения, и от этого его бешенство еще усиливалось. Но главная цель была достигнута: для 66 устройства революции создалась его фракция, которая должна была со временем превратиться в его партию.
  Никто на западе на это событие не обратил ни малейшего внимания: оно было газетам совершенно не интересно. Вследствие стечения бесчисленных случайностей событие стало историческим - в гораздо большей степени, чем всº то, о чем тогда писали газеты. Могло и не стать. Разумеется, и сам Ленин не предвидел всех неисчислимых последствий своего дела. Как ни странно, был как будто немного смущен партийным расколом. Другие предвидели очень мало; некоторые прямо говорили, что ничего не понимают в причинах раскола, и переживали его как душевную драму: разочаровались в Ленине, скорбели о партии.
  Люда не пропустила ни одного заседания. Вначале не всº понимала, потом освоилась и волновалась с каждым днем больше. Страстно апплодировала Ленину, восхищалась его ораторским талантом. Действительно, он был настоящим оратором: достигал речами своей цели. Троцкий ей не понравился, хотя она "восклицания" вообще любила. При его столкновении с Либером Джамбул, сидевший рядом с ней, шепнул: "Сцепились нервные евреи."
  Джамбул, к ее огорчению, бывал в Брюсселе на заседаниях не часто. Говорил о съезде попрежнему иронически, да и действительно часто недоумевал:
  - Главный бой ожидается об уставе. Ради Бога объясните, если понимаете, в чем я впрочем сомневаюсь: не всº ли равно, будет ли там "личное участие" или "личное содействие", зачем они только по пустому ссорятся? - спрашивал он Люду.
  - Неужели Вы не видите? Это имеет огромное значение, - отвечала она, хотя и сама не совсем понимала, почему этот вопрос так важен. - Но еще важнее то, чтобы Ильич ужился с Плехановым.
  - Пусть их обоих называют "великими государями", как царя Алексея Михайловича и патриарха Никона. Впрочем, те отчасти именно из-за этого рассорились... Обожаю историю, особенно русскую и восточную. 67
  - История интересна только в освещении экономического материализма. Да вы верно ее не знаете, Джамбул.
  - Плохо. Но зато больше ничего не знаю, как, впрочем, и вы.
  Разговор с Джамбулом, часто по форме грубоватый, развлекал Люду и нравился ей. Без него на съезде было бы скучно, тем более, что ни с кем другим из участников съезда она близко не познакомилась.
  Люда условилась с Джамбулом ехать в Англию вместе. На пароходе они сидели рядом на палубе. Немного боялась, что заболеет, но море было совершенно спокойно.
  - ...Вот видите, и Вы решили пробыть на съезде до конца. Я ни минуты в этом и не сомневалась, - сказала Люда.
  - Еду больше для того, чтобы увидеть Англию. Давно хотел.
  - Неправда, не только для этого. Что вы вообще делали бы в жизни, если б не занимались революционной деятельностью?
  - А правда, что я тогда делал бы? - спросил он простодушно, точно впервые задавая себе этот вопрос. - Но какая же на Вашем Съезде революционная деятельность?
  - То есть, как "какая"! Самая настоящая.
  - Даже не похоже, - сказал он, засмеявшись. - Один Ленин настоящий человек. А все остальные - Деларю.
  - Что за Деларю?
  - Разве вы не помните? Это запрещенная баллада Алексея Толстого. Ужасно смешно. Вот вчера напали и слева и справа на того бедного бундиста, а он только приятно улыбался на обе стороны. Совсем Деларю:
   "Тут в левый бок ему кинжал ужасный
   Злодей вогнал,
   А Деларю сказал: "Какой прекрасный
   У вас кинжал!"
   Тогда злодей, к нему зашедши справа,
   Его пронзил. 68
   А Деларю с улыбкою лукавой
   Лишь погрозил.
   Истыкал тут злодей ему, пронзая,
   Все телеса,
   А Деларю: "Прошу на чашку чая
   К нам в три часа"...
  Он читал забавно, с выразительной комической мимикой. Люда смеялась.

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 192 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа