Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Самоубийство, Страница 10

Алданов Марк Александрович - Самоубийство


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

блестящими глазами.. - "Ветерок, шелестящий в розах. Нет, золотая искра в крови. Любовь это музыка ада, от нее танцуют и сердца стариков. Она может поднять человека и может заклеймить его позором. Она непостоянна, она и вечна, может пылать неугасимо до самого смертного часа. Любовь это летняя ночь с звездным небом, с благоухающей землей. Но отчего же из-за нее юноша идет крадучись и одиноко страдает старик? Она превращает сердце в запущенный сад, где растут ядовитые грибы. Не из-за нее ли монах пробирается ночью, заглядывая в окна спален? Не из-за нее ли сходят с ума монахини, и король, валяясь на земле, шепчет бесстыдные слова? Вот что такое любовь. О, нет, она совершенно иное. Была на земле весенняя ночь, и юноша встретил два глаза. Два глаза!" - читал Джамбул, придвигая к ее лицу свое.
  - Да, удивительно! - прошептала Люда.
  - "Точно два света встретились в его сердце, солнце сверкнуло навстречу звезде. Любовь - первое произнесенное Богом слово, первая осенившая Его мысль. Он произнес "Да будет свет!" - и явилась любовь. И всº, что сотворил Он, было так прекрасно, и ничего не пожелал Он переделать. И стала любовь владычицей мира. Но все пути ее покрыты цветами и кровью. Цветами и кровью.
  - Удивительно!
  Он выпил еще бокал шампанского и тем же волнующим голосом, почти не изменив декламационной интонации, заговорил о своей любви к ней. Его лицо еще побледнело. Люда слушала его с упоением. "Что ему ответить?.. Да, у человека только одна жизнь... Я ведь и не жила!.. Я слишком много пью"...
  Еще слабо попыталась обратить всº в шутку:
  - Уточним, как на партийном съезде. Вы следовательно предлагаете мне "вечные нерушимые узы"? Проще говоря, предлагаете мне уйти к вам от Рейхеля? 199
  - Не предлагаю, а молю вас об этом! Вы никогда его не любили!
  - Откуда вам сие известно? <-> "О вечных нерушимых узах" промолчал, - подумала она.
  - Бросьте шутить! - сказал он с угрозой в голосе.
  - Да это вы вечно шутите...
  - Бросьте шутить, говорю вам! Вы не можете любить такого человека, как он! И я им не интересуюсь!
  - Но я им интересуюсь... Что я ему сказала бы?
  - Что хотите. Правду, - ответил он и обнял ее.
  Они вышли из ресторана поздно ночью. У входа стоял лихач.
  - Эх, хороша лошадь! Орловский великан! Гнедой, моя любимая масть! - сказал с восхищением Джамбул. Люда взглянула на него с укором. "Кажется, сейчас опять заплачу"...
  К удивлению извозчика, они всю дорогу молчали. У "Палэ Рояля" Джамбул поцеловал ей руку. Люда страстно его обняла.
  - Я завтра, милая, позвоню тебе по телефону. В котором часу его не будет дома?
  Она ничего не ответила.
  Рейхель еще не спал. Читал, лежа в кровати. Зубы болели всº сильнее. Нерв в дупле умерщвлялся медленно. Злоба у него всº росла.
  - Здравствуй, Аркаша. Я тебя разбудила? Пожалуйста, извини меня, - сказала она смущенно и подумала: "Теперь глупо называть его "Аркашей" и еще глупее просить извинения в том, что разбудила".
  Он что-то буркнул и отвернулся. На кровати Люды проснулась кошка и радостно соскочила.
  Люда умылась по возможности бесшумно и легла. Пусси, совершенно удовлетворенный, устроился у ее плеча. Рейхель продолжал молчать. Она хотела начать разговор и решила, что лучше отложить до утра. Хотела еще подумать, но чувствовала, что и думать не может.
  - Потушить? - робко спросила она.
  Он быстро приподнялся, приложив руку к щеке. 200
  - Где ты была?
  - На редакционном заседании нашей газеты... Там встретила Джамбула...
  - Какого Джамбула?
  - Это тот революционер, с которым я тебя как-то познакомила на Лионском вокзале.
  - Редакционное заседание кончилось в два часа ночи?
  - Нет, оно кончилось раньше. Потом я с Джамбулом ужинала в ресторане.
  - Вдвоем?
  - Да, вдвоем.
  - Если он посмеет опять тебя звать, то я вышвырну его вон! - закричал Рейхель. Ей стало смешно, что он "вышвырнет" Джамбула.
  - Поговорим спокойно, - сказала она, стараясь осторожно отделаться от Пусси. - Я давно хотела тебе сказать и то же самое верно ты хотел сказать мне. Нам обоим с некоторых пор ясно, что мы больше жить вместе не можем. Я предлагаю тебе сделать вывод. Пожили и будет. Расстанемся друзьями. Для чего тебе жить с дурой?.. А может быть, ты и прав, - искренно сказала Люда, - я, если и не дура, то сумасшедшая!
  Он хотел ответить грубостью, но не ответил. "Ведь в самом деле она предлагает то, чего я хотел, о чем только что думал".
  Ничего больше не сказал и потушил лампу. "Вот всº и кончилось очень просто. Завтра же куда-нибудь перееду. К нему и перееду", - думала она с восторгом.
  Вернувшись домой, Джамбул расстегнул воротник и сел в кресло. На столе стояла бутылка коньяку. Он выпил большой глоток прямо из горлышка.
  "Она прелестна, но попал я в переделку! И так скоропалительно. Еще сегодня утром думал о ней как о прошлогоднем снеге"...
  "Переделок", и обычно "скоропалительных", у него в жизни бывало много, и он драматически к ним не относился. "Верно, она поехала бы со мной и на Кавказ. 201 Никогда я не введу ее в такие опасные дела. И что у нее с Кавказом общего? Об этом и речи быть не может!
  Он бросил на столик рубль, загадав, выйдет ли всº хорошо с Людой. Вышло, что всº будет отлично. Счел остававшиеся у него деньги. Было всего пятьдесят семь рублей. "Не беда, пошлю отцу телеграмму. Будет старик ворчать, пусть ворчит", - думал он.
   III
  В начале декабря в Москве началось восстание.
  Московская интеллигенция растерялась. Происходили если не бои, то что-то на бои очень похожее. На окраинах города трещали пулеметы, везде стреляли из револьверов. Улицы стали пустеть. По ним ходили, крадучись, странного вида люди, в большинстве в кожаных куртках, надолго ставших революционным мундиром. Лавки открывались на час или на два в день и ничего на дом не доставляли. Выходить из дому было опасно и всº-таки выходить приходилось. Затем и в лавках товары почти исчезли: всº было расхватано, подвозили из деревень очень мало. Несмотря на кровавые события, отсутствие еды было главным предметом телефонных разговоров, - телефон действовал. Передавались страшные слухи. Говорили, что из Петербурга на Москву двинута гвардия и что восстание очень скоро будет потоплено в крови.
  Большинство москвичей в душе не знало, кому желать победы. Сочувствовать правительству люди за долгие десятилетия отвыкли, да хвалить его было не за что: из окон многие видели, как на улицах убивают людей и избивают их нагайками до полусмерти. Но и сочувствовать революционерам почти никто из интеллигенции не мог: все считали восстание бессмысленным, плохо понимали, кто собственно и по чьему решению его устроил, к чему оно должно привести и что делали бы революционеры, если б и справились с московскими властями.
  Ласточкин был совершенно угнетен. От его веры в графа Витте ничего не осталось. Прежде можно было думать, что главе правительства, по принятому выражению, "вставляют палки в колеса". Теперь ясно было, 202 что всº делается по его приказу, хотя руководит подавлением восстания адмирал Дубасов. "Но что-же всº-таки должен был делать Витте?" - с тягостным недоумением спрашивал себя Дмитрий Анатольевич.
  Не могло быть и речи о том, чтобы на улицу выходила Татьяна Михайловна. Он сказал ей это так решительно, что она не спорила. В самом деле из знакомых дам ни одна на улицах не показывалась.
  - Митя, но тогда и ты не выходи! Умоляю тебя!
  - Посылать Федора мы имеем моральное право только в том случае, если буду выходить и я, - ответил Ласточкин.
  В их районе, довольно далеком от центра, беспорядки были особенно сильны. Федор не очень желал выходить, но пример барина и очевидная необходимость на него подействовали. Они отправлялись утром вдвоем и покупали всº, что можно было достать, преимущественно консервы, сухое печенье, и тотчас возвращались домой уже на весь остаток дня. Однажды издали видели, как неслись по улице казаки с поднятыми нагайками. В них откуда-то стреляли из револьверов. Дмитрий Анатольевич вернулся сам не свой. "Это неслыханно!.. Этому имени нет!" - говорил он растерянно жене, которая тоже повторяла: "Неслыханно!" и думала, как устроить, чтобы Митя больше не выходил.
  Скоро загремела и артиллерийская пальба, которой Москва не слышала с 1812-го года. Началась паника. Затем пальба затихла, перестали трещать и пулеметы. Стало известно, что Пресню, главный очаг восстания, разгромил пришедший из Петербурга Семеновский полк. А еще немного позднее телефоны разнесли весть, что восстание подавлено, что революционеры частью истреблены, а в большинстве скрылись.
  Нормальная жизнь восстановилась с удивительной быстротой и на окраинах. В лавках появилась еда, точно подвозившие мужики отлично разбирались в событиях. На улицы выехали извозчики, даже лихачи. Москвичи не только стали выходить из дому, но проводили на людях чуть ли не весь день, - так всем хотелось обменяться впечатленьями. 203
  К Ласточкиным первый, в необычное время, еще утром, приехал профессор Травников. Татьяна Михайловна обрадовалась ему чрезвычайно. Хотела всº узнать и надеялась, что Митя хоть немного развлечется. Гостя усадили в столовой и зажгли электрический кофейник. Федор с радостным видом принес первые, еще горячие булочки и свежее масло.
  - Господи! С неделю этого не видел! Ну, дела! - сказал профессор. Он поправел, хотя и не совсем уверенно.
  - И мы до нынешнего утра не видели. Кушайте на здоровье, и, умоляем вас, рассказывайте поскорее всº, что знаете!
  - Убиты тысячи людей!.. Может быть, цифру и преувеличивают, но жертв великое множество. Вот что сделали эти господа! Я собственными глазами видел, как...
  Вопреки своему обычаю, Татьяна Михайловна его перебила:
  - Какие господа? Ради Бога, объясните, кто они и чего они хотели?
  - По имени, барынька, я их знать не могу. А чего они хотели, это я у вас хочу спросить. Говорят, какие-то большевики и еще эсэры. Один чорт их разберет!
  - Но на что же они надеялись! На правительство Троцкого или Носаря?
  - Господа вожди были, к счастью, вместе со всем Советом Рабочих Депутатов, арестованы чуть не накануне восстания. Кстати, этот Бронштейн, именующий себя Троцким, и они все дали себя арестовать как бараны, - сказал Травников и спохватился, вспомнив, что Татьяна Михайловна еврейского происхождения.
  - Догадался, наконец, ваш граф Витте!
  - Он не "мой", - мрачно ответил Ласточкин.
  - Кто же руководит этими большевиками?
  - Я слышал, какой-то Ленин. Он у них самый главный. Троцкий, тот, кажется, меньшевик. Большевики хотят, барынька, сцапать у нас всº, а меньшевики, спасибо им, только половину... А как же, Дмитрий 204 Анатольевич, Витте не ваш? Вы его всегда зело одобряли.
  - Теперь никак не могу. Действия наших властей были совершенно возмутительны!
  - С этим я не спорю, но, во-первых, одно дело власти, а другое Витте. А во-вторых, что же властям было делать, когда в городе начался кровавый бунт?
  - Во всяком случае не то, что они делали.
  - Тьер и французские республиканцы подавили восстание коммунаров никак не с меньшей жестокостью. В 1871-ом году было убито и казнено, помнится, около тридцати тысяч человек.
  - Очень французские богачи испугались тогда за свои капиталы! - сердито сказал Дмитрий Анатольевич.
  - Да, именно, - подтвердила Татьяна Михайловна.
  - Я нисколько их не защищаю, но ведь и вы, барынька, не так порадовались бы, если б у вас всº это отобрали, - сказал профессор, показывая взглядом на обстановку комнаты.
  - Не порадовалась бы, но казней не требовала бы!
  - Да я и не требую. Однако, и грабежей никак не одобряю. Помните, как сказано в "Дигестах": "Nemo ex suo delicto meliorem suam conditionem facere potest".
  - Я не помню, как сказано в "Дигестах", и даже не знаю, что это такое.
  Профессор добродушно засмеялся.
  - Не сердитесь, барынька. И Дубасова уж я никак не защищаю. Действительно, расправа была жестокая. Представьте, я видел своими глазами, как....
  Почта опять стала работать правильно. В первый же день Ласточкины послали двоюродному брату успокоительную телеграмму: "Оба невредимы как и все друзья знакомые домашние точка ждем письма обнимаем таня митя". Ответ пришел: "рад обнимаю аркадий".
  - Странная редакция. Почему в единственном числе? Аркаша мог бы подписать и Люду, - сказала с недоумением Татьяна Михайловна. 205
  - Уж не арестована ли она! Завтра верно будет письмо, - ответил так же Дмитрий Анатольевич.
  Письмо пришло не сразу и было краткое и тоже странное. Обычно Люда приписывала к письмам Аркадия Васильевича: "Сердечный привет и от меня", или, для разнообразия, "Я тоже шлю сердечный привет". Теперь приписки не было; привета от нее не передавал и Рейхель. Ласточкины не на шутку встревожились. Посоветовавшись, они написали осторожно: спрашивали о здоровье Люды, затем описывали московские события и свои переживания. Еще через несколько дней пришел ответ, совершенно их поразивший:
  "Я здоров и благополучен", - писал Рейхель. - "Много работаю и, как вы знаете, то место мне обещано твердо. Очень о вас беспокоился и искренно сочувствую, что вам пришлось столько пережить. Здесь всº было тихо. С Людой я разошелся. Она от меня ушла к какому-то кавказскому разбойнику и, ни минуты не сомневаюсь, благоденствует. Больше меня, пожалуйста, о ней не спрашивайте, я ничего не знаю и, скажу откровенно, не интересуюсь. Она предпочла мне разбойника, и этим всº сказано. Ее адрес, на случай, если б вы пожелали ей написать, мне неизвестен".
  Они только ахали, читая. Татьяна Михайловна негодовала.
  - Такого я не ждала даже от нее! - сказала она. В первый раз у нее прорвалась неприязнь к Люде, всегда ею скрывавшаяся. Дмитрий Анатольевич чрезвычайно расстроился.
  - Мы всº-таки слышали только одну сторону, и во всяком случае мы им не судьи.
  - Говори: мы ей не судьи, и это, конечно, будет верно. Но Аркаша ни в чем, я уверена, не виноват, - ответила Татьяна Михайловна, смягчившись. Она была привязана к Рейхелю, однако всегда думала, что очень тяжело иметь такого мужа.
  - Едва ли он может быть тут беспристрастен. И уж наверно тот кавказец никак не "разбойник". Аркаша всех революционеров называет либо разбойниками, либо бандитами. Надо бы всº-таки написать Люде, но куда же? 206
  - Кажется, Аркаша не хочет, чтобы ты ей писал. Бедный, мне его страшно жаль!
  - Как ты понимаешь, мне тоже. Мне впрочем и прежде казалось, что они не любят друг друга. Никак не то, что мы с тобой.
  - Да, не совсем то... Бог с ней, я погорячилась.
  - Как же она теперь будет жить? "Разбойник", верно, и беден.
  - Конечно, пошли ей денег. Да куда послать?
  - Именно.
  - Может, она скоро напишет?
  - Мне очень ее жаль. Она совершенно шалая женщина. Что-ж, надо написать Аркаше. Просто не знаю, что ему сказать. Я и по случаю смерти не умею писать сочувственные письма, всегда выходит так плохо и стереотипно. А тут уж совсем беда!
  - Да, это трудное письмо. Нельзя и сочувствие выразить, он ведь пишет, что "не интересуется"! Хочешь, я напишу, а ты только припишешь?
  - Пожалуйста, очень прошу. У женщин всегда выходит лучше, у тебя в особенности.
  Московская жизнь в первые недели после восстания всº же стала менее шумной. Ласточкины на время отменили свои вечера. Дмитрий Анатольевич бывал на политических совещаниях. Все возлагали надежды на Государственную Думу.
  В том же году еще другое известие внезапно его поразило, как и других москвичей его круга. В Канн, совершенно для всех неожиданно покончил с собой Савва Тимофеевич Морозов. Незадолго до того говорили, что его здоровье в последнее время ухудшилось, что нервы у него расстроились совершенно и что врачи послали его в Париж и на Ривьеру, - развлечься и отдохнуть. В гостинице он воспользовался минутой, когда жена вышла, лег на диван и застрелился. По Москве поползли самые странные слухи. Одни говорили, что Морозов убит каким-то врачем, которого к нему подослала революционная партия. Другие, неизменно повторяя "ищите женщину", рассказывали интимные сплетни. Третьи уверяли, что Савву Тимофеевича 207 должны были тотчас по его возвращении в Россию арестовать и предать военному суду за то, что он дал миллионы на московское восстание. Четвертые сообщали, что у Морозова была какая-то "теория самоубийства": все умные люди должны кончать с собой, так как жизнь слишком ужасна, и это самый лучший, самый безболезненный способ расстаться с ней, - он будто бы высказывал такую мысль в разговорах с друзьями. Трезвые москвичи только пожимали плечами: так эти объяснения были неправдоподобны и даже бессмысленны.
  - Всº это чистый вздор! - говорил Ласточкин. - Никогда никакие революционеры подобными делами не занимались и не могли заниматься, да и не в их интересах было бы убивать Савву Тимофеевича, который их поддерживал. И полиция давным давно знала, что он дает деньги на революционное движение, и его не трогала, как не трогает и других богачей, тоже дававших на него деньги, хотя и гораздо меньше. И никто из них не кончает с собой. Специально на восстание он не дал бы ни гроша, и никакая каторга ему не грозила. И не такой он уж был влюбчивый человек, а романов у него и прежде бывало достаточно, как почти у всех...
  - Не у вас, Дмитрий Анатольевич, - шутливо перебивали его друзья. Татьяна Михайловна улыбалась.
  - Да, не у меня, но согласитесь, что из-за любовных романов половина Москвы должна была бы покончить с собой, - отвечал Ласточкин.
  Особенно поразило людей то, что покончил с собой человек, которому миллионы давали решительно все блага жизни.
  Татьяна Михайловна пыталась развлечь мужа. "Никогда до этого несчастного года он не бывал мрачен". Нерешительно предлагала съездить в Крым или заграницу, говорила с ним попрежнему весело. По природе она была менее жизнерадостна, чем ее муж, но всегда старалась быть бодрой; знала, что он это в ней любит, как любит и ее благодушные шутки. Теперь шутить было не о чем. Про себя она думала, что никуда ему уезжать не надо: успокоится, когда опять погрузится 208 в свои обычные дела. Дмитрий Анатольевич понемногу в них и втягивался. К его, на этот раз почти неприятному, удивлению, ценности на бирже повышались.
  Единственным радостным в их жизни теперь было то, что, как говорила мужу с улыбкой Татьяна Михайловна, Нина и Тонышев "быстро и верно шли к законному браку". Алексей Алексеевич бывал у них очень часто даже в дни восстания, когда все сидели по домам, - точно щеголял своим мужеством. Приносил огромные коробки конфет, - "единственное, что еще можно достать". Отдавал всегда конфеты Татьяне Михайловне, но сидел обычно с Ниной вдвоем, - Ласточкины почти бессознательно оставляли их. Один раз под вечер тайком вышел с ней "погулять", хотя пальба гремела как будто довольно близко. Правда, вернулись они минут через десять, - Нина была очень взволнована. Татьяна Михайловна не на шутку рассердилась.
  - Помилуйте, Алексей Алексеевич, как же можно так рисковать! Это Бог знает что такое!
  - Ради Бога, не гневайтесь, Татьяна Михайловна. Это в самом деле было непростительно, вся вина моя, - говорил Тонышев; в действительности, он долго убеждал Нину отказаться от "прогулки" и уступил только тогда, когда она сказал ему: "Может быть, вы боитесь? В таком случае не надо!"
  - Могли вас обоих принести на носилках! Это было бы, конечно, очень поэтично умереть на баррикадах, но баррикады вдобавок чужие и весьма сомнительные. Очень прошу вас больше Нину не выводить.
  - Танечка, это моя вина! Это я, по глупости, пристала к Алексею Алексеевичу.
  - Всº твое любопытство!.. Слава Богу, что сошло благополучно. Медали за храбрость и боевые заслуги вы не получите, зато я вас награжу: к обеду достали шпроты, картошку и два фунта колбасы. Будете есть их с альбертиками. Вино, конечно, есть. Дмитрий Анатольевич теперь пьет немного больше, чем обычно. Верно, как вы и как все. Какого прикажете к нашему лукулловскому обеду? Шампанского вы, Алексей Алексеевич, не любите, да и неприлично было бы теперь пить шампанское. 209
  - Разумеется!.. Русские люди убивают русских людей! - сказал Тонышев. Он вначале говорил в доме Ласточкиных о восстании несколько осторожно. Но тотчас оказалось, что хозяева относятся к восстанию так же отрицательно, как он. Алексей Алексеевич успокоился и обрадовался.
  - Я распоряжусь, чтобы перед обедом подали водку. Ведь адский холод! Восстания и вообще ужас, но устраивать восстание в 20-градусный мороз это вдобавок совершенный идиотизм! Вы любите зубровку, Алексей Алексеевич?
  - Очень люблю, Татьяна Михайловна. А нельзя ли выпить рюмочку сейчас, чтобы немного согреться. Ведь до обеда еще далеко.
  - Танечка, пожалуй, выпила бы, и я. Какая ты умница, что в свое время запаслась! Вы знаете, Алексей Алексеевич, у нас есть "погреб", просто как у старых помещиков! Митя говорил, больше ста бутылок. У вас наверное нет "погреба"?
  - Вот и ошиблись, в имении небольшой есть. Как жаль, что вы не видели моего имения! В Вене я куплю старого токайского, это мое любимое.
  - Не уверена, что у нас есть токайское. Сейчас посмотрю. А имение у вас верно отберут, да и в Вену вы не попадете. Министром иностранных дел будет, должно быть, какой-нибудь Носарь, и он едва ли вас назначит советником, - сказала Татьяна Михайловна. "Уже совсем ведет себя как свой. Идиллия на фоне восстания!" - радостно подумала она и вышла распорядиться о водке.
  Когда восстание кончилось, Тонышев, приехав на обед уже не из колбасы и шпротов, вскользь сообщил, что решил отложить отъезд в деревню. Ласточкины постарались не переглянуться.
  - А разве ваш отпуск еще не истекает? - спросил Дмитрий Анатольевич.
  - Я послал в Петербург просьбу о продлении. Министр, наверное, продлит, он очень милый человек и хорошо ко мне относится. В крайнем случае, горестно отправлюсь в Вену, не заезжая в имение. 210
  - Очередной бюллетень: завтра они идут в оперу. Предлагают и нам, но без настойчивости. Я ответила: "Как жаль, мы с Митей заняты", - вечером говорила мужу Татьяна Михайловна. - Увидишь, Митенька, он на днях сделает предложение! И по всем правилам: сначала поговорит с тобой. Впрочем, не "сначала". Ты, разумеется, грубо откажешь! Откажи, но всº-таки уж не слишком грубо: без непристойных слов. Ах, как я рада!
  - Я тоже страшно рад. Он прекрасный человек.
   IV
  Люда узнала о московском восстании из газет. Знакомые по комитету ей предварительно ничего не сообщили, Ленина она, после редакционного совещания, больше не видела. И то, и другое было обидно.
  - Я переехала сюда именно потому, что восстание должно было произойти в Петербурге! И вот какой сюрприз! Нам надо сейчас же вернуться в Москву и принять участие в деле! <-> взволнованно говорила она Джамбулу. - Сегодня же поедем!
  - Разве на ковре-самолете? Движение прекращено, и все подступы к Москве, конечно, охраняются войсками, - ответил Джамбул, пожимая плечами. Он был тоже взволнован, но гораздо меньше, чем Люда.
  - Может, ты знал и ничего мне не сказал?
  - Нет, я не знал. Сказал ли бы тебе, не знаю. Восстания уже совсем не женское дело.
  - Почему не женское дело?
  - Из-за твоей горячей головы тебя убили бы в первый же день.
  - Всº-таки у тебя восточный взгляд на женщин! - сказала Люда сердито, хотя его объяснение немного ее смягчило.
  - Тогда у твоего Ленина тоже: он Крупскую в Москву не отправил. И, что много хуже, сам туда не поехал.
  - Почем ты знаешь? Ильич наверное уже давно в Москве! Кто тебе сказал?
  - Я вчера слышал, что он здесь.
  - Может быть, ты считаешь Ильича трусом? 211
  - Нет. Он просто находит, что должен заниматься другим делом. Это всº-таки несколько странно.
  - Это клевета! Я сегодня же всº узнаю, и тебе будет стыдно!
  Еще недавно Люда ежедневно бывала в редакции своей газеты. Со всеми перезнакомилась, хотя ничего не писала. "Не могу найти интересной темы", - говорила она. Но в начале декабря там был произведен обыск, и, наверное, полиция устроила засаду. Люда в тот же день разыскала Дмитрия. Он куда-то торопился и был очень взволнован. Адреса Ленина он не знал, или говорил, что не знает.
  - Во всяком случае, всº в Москве делается по точнейшим директивам Ильича, - сказал Дмитрий. - А откуда он их дает, это не ваша печаль. Скоро все будем знать. Пан или пропал!
  - Я уверена, что пан! - восторженно сказала Люда.
  Она вернулась домой на лихаче. Джамбул только усмехнулся.
  - Даром погибнут сотни людей. Восстание, я уверен, обречено на провал.
  - Почему? Что ты каркаешь?
  - Потому, что у них по безденежью ничего нет, кроме револьверов и, быть может, трех с половиной пулеметов. Вице-Бебели впрочем останутся живы и здоровы, да и сам обер-Бебель с директивами тоже. Разве посидит в тюрьме, как Мунэ-Сюлли-Троцкий, которого со всем его Советом беспрепятственно арестовал скромный наряд полиции.
  - Ты тоже еще не погиб геройской смертью, - съязвила Люда.
  - Ваше русское восстание не совсем мое дело.
  - Этого я не знала! Я думала, что это наше общее дело. А Ильич не может драться с казаками.
  - Да, это не безопасно.
  - Ты всº понимаешь не так, как надо! Главнокомандующие сами не дерутся.
  - Прежде дрались. У нас на Кавказе дерутся.
  - Какие "у вас на Кавказе" главнокомандующие!
  - Есть, есть. И они не сидят за шестьсот верст в 212 тылу. Твой Ильич в Женеве говорил, что теперь мы все должны учиться владеть оружием: надо бить врага в самом буквальном смысле слова, если не из револьверов, то хоть дубинами. Очевидно, забыл.
  Люда читала газеты и волновалась всº больше. Через несколько дней стали приходить известия, что восстание провалилось. Из Москвы кружным путем приезжали растерянные, очень раздраженные люди. Все они рассказывали, что спаслись чудом, о Ленине говорили с кривой усмешкой и последними словами ругали Троцкого, совет рабочих депутатов, петербургских революционеров вообще: "Вместо помощи прислали нам Семеновский полк! Даже не сделали попытки помешать ему пройти в Москву! Предатели и трусы"!
  Дмитрий скрылся и даже многие из тех, кому особенная опасность не грозила, "сняли шкуру", т. е. ушли в подполье. Полиция производила аресты, но массовых облав не было. Несколько позднее Люде стало известно, что Ленин уехал из Петербурга.
  От нервности ей показалось, что за ними установлена слежка. Она сообщила об этом Джамбулу как будто равнодушно, но с тайной гордостью. Он внимательно ее выслушал, подумал и сказал, что в таком случае надо принять меры предосторожности и первым делом переехать в другую гостиницу. Гордость у нее еще увеличилась: заметила она, а не он, опытный, бывалый революционер. Тотчас объявила швейцару, что уезжает в Варшаву, приказала извозчику ехать на вокзал, там наняла другого извозчика. Через час в новую гостиницу приехал Джамбул. Она ахнула: он перекрасил волосы и сбрил бороду.
  - Милый, как тебе идет!.. Я тоже должна перекраситься, да? - Люде представились разные возможности: "Черные как смоль? Или Тициановский цвет? И, разумеется, переменить прическу - Клео де Мерод?"
  - Тебе поздно: тебя уже здесь видели такой, как ты теперь.
  - Отчего же ты мне раньше не сказал!
  - Ты не привыкла к гриму. Ему тоже надо учиться. Но ни тебе, ни мне особенная опасность не грозит. 213 И мы скоро уедем: теперь сидеть в Петербурге бесцельно.
  - Куда же хочешь уехать? На Кавказ? - с беспокойством спросила Люда. - Но я там никого и ничего не знаю! Меня там и понимать не будут. Нет, на Кавказ я ни за что не перееду.
  - Я тебе этого и не предлагаю.
  - То есть, как? Ты хочешь туда уехать один!
  - Я хотел тебе предложить уехать пока в Финляндию. Увидишь своего Ильича. Я только что узнал его адрес. Он в Финляндии, в Куоккала, вилла Ваза, это, оказывается, общая штаб-квартира русских революционеров. Сказал тот ваш лохматый литератор, как его? Ну, тот, что пишет гражданские рассказы...
  - Это стихи бывают гражданские.
  - И рассказы тоже. Он офицеров называет "бравыми сынами Марса". Как же не гражданские рассказы?
  - Что-ж, в Финляндию поехать можно! Ты ведь и сам хочешь поговорить с Ильичем.
  - Хочу, но он, верно, еще в столбняке после своего блестящего успеха в Москве. Да я еще кое-кого здесь ожидаю из Тифлиса. Или ты нервничаешь?
  - Я? Нисколько!
  - Я знаю, что ты не трусиха. Опасности почти нет. Русская полиция еще глупее, чем эти московские революционеры... Если тебе нужно что-нибудь купить или заказать, сделай одолжение. В Куоккале верно шьют хуже, чем в Париже.
  - Мне ничего не нужно, - ответила Люда, краснея.
  Вопрос о деньгах теперь опять ее смущал, как при Рейхеле. Она не вернула Аркадию Васильевичу пятисот рублей: сначала просто не подумала, потом хотела послать деньги в "Пале-Рояль" с письмом, но сказала себе, что он скорее всего отошлет их ей обратно и во всяком случае не ответит. Теперь за всº платил Джамбул. При первой ее попытке "вносить свою долю в расходы" он вспыхнул и рассердился. Деньги у него были: отец, встревоженный событиями в России, прислал 214 ему сразу две тысячи, - был убежден, что от неприятностей с полицией всегда и везде можно откупиться.
  - Не нужно, так не нужно. Посидим еще здесь. Да и время интересное, соберется Государственная Дума, от которой впрочем, как говорят по-русски, что от козла молока... Ну, а пока до свиданья. Мне нужно повидать одного армянина.
  - Или одну армянку, - сказала Люда якобы в шутку. Она не была особенно ревнива, но отлучки Джамбула начинали ее тревожить. Он теперь нередко уходил по вечерам, оставлял ее одну, не объяснял, куда уходит, обычно говорил, что нужно встретиться с "одним человечком".
  Как-то он вернулся очень поздно. Она была в ужасе, не знала что делать. "Арестовали?.. А что, если он просто меня бросил!" - вдруг пришло ей в голову. - "Что тогда?.. Нет, неправда, это невозможно... Но что если?.. Рейхель будет в восторге... Герцогиня в Москве скроет восторг... Митя скажет что-нибудь очень гуманное и корректное"... Когда Джамбул около полуночи вернулся, Люда горячо его поцеловала: "Слава Богу, я уже думала, что ты арестован!" То, что он теперь сам предложил уехать в Куоккала, ее успокоило.
  Вечером, у ярко освещенного входа в Европейскую гостиницу, ее радостно остановил выходивший человек средних лет в Николаевской шинели. Люда не помнила его фамилии, но встречала его у Ласточкиных. "Кажется, из цивилизованных купеческих сынков. Это о нем герцогиня шутила, что у него две мечты в жизни: попасть в Государственную Думу и дирижировать на балу у генерал-губернатора. "Да, он самый, душа общества, умеет двигать ушами и говорить женским голосом".
  - ...Только что выбрался из Белокаменной! Вы не можете себе и представить, что там было! Дикари с обеих сторон, но с правительственной еще вдобавок звери!.. Я на днях видел Дмитрия Анатольевича, он страшно угнетен! Еще больше, чем ваш покорный слуга. Но ничего, Государственная Дума не за горами, она покажет всем этим черносотенцам из именитого дворянства... Да, чуть не забыл: поздравляю вас с семейной радостью! 215
  - С какой?
  - Разумеется, с помолвкой Нины Анатольевны. Это блестящая партия. Увидите, Тонышев будет со временем послом.
  - Да... да... - Спасибо, - растерянно сказала Люда. - Да, он наверное будет послом.
  - Наша восходящая звезда. И какой культурный и либеральный человек! Такие теперь нам особенно нужны... Ах, какие ужасные были события, мы все потрясены!.. Ну, очень рад, что вас встретил. Я в Милютины лавки, там нынче получены свежие белоны, я их предпочитаю всем другим устрицам. До свиданья, дорогая Людмила Ивановна, скоро, верно, встретимся у ваших.
  "Мне совершенно всº равно", - опять сказала себе Люда. - "Меня не известили, что-ж, это естественно... Митя, быть может, хотел, но герцогиня, верно, не позволила".
   V
  Уехали они в Финляндию, однако, еще не скоро. У Люды случилось несчастье: сбежал Пусси. Это расстроило ее чуть не больше, чем провал московского восстания. Она плакала несколько дней. Джамбул не удивлялся: сам страстно любил животных. Поместили объявление в газетах. Никто кошки не привел.
  - Ты кого больше любила: ее или меня? - попробовал всº же шутить Джамбул. Люда рассердилась.
  - Ее гораздо больше!
  - Купи другую.
  - Мне нужна не другая, а мой Пусси! Ты - бревно! Я завтра дам еще объявленье. Назначу сто рублей награды.
  - Конечно. Дай непременно.
  - И никуда из Петербурга не уеду, пока не потеряна надежда.
  - Что-ж, подождем, - сказал Джамбул. У него еще были в Петербурге неотложные дела. - Но я уверен, что она не сбежала. Верно, ее раздавил трамвай.
  Люда опять заплакала.
  - Я сама так думаю... Пусик меня не бросил бы! 216
  - Всº-таки подождем. Никакой слежки за нами нет.
  Перед отъездом Люда всº же выкрасила волосы. Выбрала Тициановский цвет. Немного волновалась перед границей, хотя, действительно, трусихой никак не была. Проехали они беспрепятственно. Больше и наблюдения не могло быть никакого. Финляндские власти относились к русским революционерам снисходительно и даже благожелательно.
  В Куоккала они сняли комнату у извозчика-"активиста". Люда у извозчиков никогда не жила и приятно удивилась: так всº здесь было чисто и уютно. Устроившись, они вышли на улицу.
  - "Что-же, - дева младая, - Молви, - куда нам плыть?" - спел он, и опять у него сильнее обозначился его приятный кавказский акцент.
  - Плыть на эту самую Вазу.
  - Да где же она находится, проклятая Ваза? Спросим у первого прохожего.
  Этот первый прохожий неожиданно оказался знакомым. Джамбул представил его Люде:
  - Соколов, он же "Медведь", он же "Каин". Оба прозвища вполне заслужены. Знаменитый революционер, гроза царизма, - сказал он весело. Люда смотрела на улыбавшегося ей Соколова с любопытством. О нем ходили рассказы в революционных кругах, частью восторженные, частью неблагожелательные. Говорили, что он был "аграрным террористом", теперь стал "максималистом"; рассказывали об его необычайной физической силе и красоте. "В самом деле писаный красавец!" - подумала Люда. Поговорили с ним очень недолго: он торопился на вокзал.
  - Вы верно приезжали к Ленину? - не подумав, спросила она.
  - К Ленину? Зачем мне Ленин! Я его тут и не видел. Знаю, что он живет в этой самой "Вазе" и не выходит из осторожности, хотя тут агентов мало, - насмешливо сказал Медведь и простился, указав им, как пройти к вилле.
  - Замечательный человек! Герой, - сказал Джамбул. - Почище твоего Ленина! 217
  - Уж будто?
  - Да, почище. Он не теоретик, и слава Богу. У вас ведь чуть не все теоретики. Подумаешь, какая мудрость. Прочел человек десяток брошюр, сделал несколько выписок из Маркса, вот и вся теория. Сейчас же сам пишет глубокомысленные брошюры, если только он грамотен. О них пишут другие, такие же мудрецы как он. Вот имя и создано, обеспечена мирная, блестящая карьера, правда часто полуголодная. Вся Россия знает: теоретик социал-демократов!.. Не говорю о каком-нибудь Плеханове. Я его терпеть не могу, он роковой человек, но он, по крайней мере, учен и талантлив...
  - Мы говорили не о Плеханове, а об этом Соколове.
  - Совсем другая статья. Не скажу, чтобы он не был идейным человеком. Нет, он тоже идейный. Но он верно понимает, что ему жить недолго. Он не "бережет себя для дела", как твой Ильич.
  - Да что же он делает, Соколов?
  - Из таких людей, как он, выходят диктаторы, по крайней мере те, которые похрабрее, у которых правило: хоть час, да мой... Что он делает? Не знаю. У его организации есть большие деньги, мне говорили, будто сто пятьдесят тысяч, и она, кажется, затевает какие-то грандиозные дела. А пока что кутят, устраивают оргии. Так можно дойти Бог знает, до чего... Быть может, я всº-таки пошел бы с ним, но у них кавказцев нет, и Кавказом они не интересуются. Если б у него была большая идея, то уж не было бы столь существенно, как они достают деньги.
  - По моему, это, напротив, очень существенно.
  - Это "буржуазные предрассудки", над которыми ты же сама издеваешься... У него теперь новая любовница, Климова, я ее знаю. Дочь члена государственного совета. Совсем еще девченка. Еще недавно была вегетарианкой и толстовкой. Странный путь - от Льва Толстого к Михаилу Соколову. Разумеется, она страстно в него влюблена. Да и мудрено было бы девчонке в него не влюбиться. Он прямо какой-то Байард или Роланд... Который из них был "неистовый"? Роланд? 218
  - Он Роланд, а Ленин кто?
  - Ленин смесь Дарвина с Пугачевым.
  - А ты сам какая смесь?
  - Я какая? - переспросил Джамбул. - Я смесь Шамиля с Казановой.
  - Может быть, с Ванькой-Каином?
  - Не смей ругаться. Это в Соколове, пожалуй, есть и Ванька-Каин. Какой я Ванька-Каин? Скорее Стива Облонский. Ах, как он описан у Толстого!
  - Вот тебе на! Ни малейшего сходства.
  Люда смеялась. "Он всегда весел, это дает ему большой шарм. Да, на Рейхеля не похож. И никуда он от меня не уйдет. Ни на какой Кавказ. Не отпущу! Свет жизни увидела с ним!"
  - Ты ни Ванька-Каин, ни Казанова, ни Стива Облонский. Уж скорее Алкивиад! - сказала она. Это был в гимназическое время ее любимый герой. - Ты любишь иногда прикидываться дикарем, а ты образованнее меня.
  - Это еще означает не так много.
  - Мерси. Всº же запада тебе не хватает. Ты и в столицах живешь как в ауле. Ты нахал, но я люблю тебя.
  - Тоже мерси, - сказал он и обнял ее на улице, впрочем совершенно безлюдной.
  Вилла "Ваза" была большая, запущенная усадьба. Повидимому, в ней жило много людей. Уже на улице слышался шум, голоса, хохот, детский плач, собачий лай. Дверь была не заперта. Они постучали, никто не ответил, - вошли. Тут Джамбул галстука и пробора не поправлял. В комнате не было не только зеркала, но не было и вообще почти ничего: лишь диван, плохо покрытый чем-то вроде грязного, порванного пледа. На полу у дивана стояла полуопорожненная бутылка молока и на газете с крошками лежал неровно отломанный кусок хлеба.
  В следующей комнате несколько человек играли в карты. Один из них был Дмитрий. Он радостно с ней поздоровался, нисколько видимо не удивился приходу новых людей и пожал руку Джамбулу. 219
  - Хотите поиграть в дурачки?
  Люда с изумлением на него взглянула, чуть было не обиделась, но неожиданно для себя расхохоталась.
  - Так у вас в революционном центре играют в дурачки?
  - Так точно. Не всегда же решать судьбы мира. С женами и играем. Муж и жена одна сатана. Ильич тоже играет. И недурно, хотя хуже, чем Богданов и чем я... Вы хотите повидать Ильича? Его комната далеко, я, пожалуй, вас провожу? - предложил он без особой готовности. Другие игроки нетерпеливо поглядывали на вошедших. Люда попросила только указать им, как пройти. Дмитрий всº ж

Другие авторы
  • Соловьев-Андреевич Евгений Андреевич
  • Трофимов Владимир Васильевич
  • Шидловский Сергей Илиодорович
  • Иванов-Классик Алексей Федорович
  • Батеньков Гавриил Степанович
  • Дрожжин Спиридон Дмитриевич
  • Эдельсон Евгений Николаевич
  • Минаев Дмитрий Дмитриевич
  • Иоанн_Кронштадтский
  • Аничков Евгений Васильевич
  • Другие произведения
  • Муравьев-Апостол Иван Матвеевич - Мнения члена главного училищ правления сенатора Муравьева-Апостола
  • Алданов Марк Александрович - Гитлер
  • Быков Петр Васильевич - А. А. Чумиков
  • Андерсен Ганс Христиан - Альбом крестного
  • Неверов Александр Сергеевич - Тимофеев Л. Неверов
  • Смирнова-Сазонова Софья Ивановна - Краткая библиография
  • Дорошевич Влас Михайлович - Мистерия
  • Прокопович Феофан - Епиникион
  • Вахтангов Евгений Багратионович - Письмо А. В. Луначарскому
  • Есенин Сергей Александрович - Русь бесприютная
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 194 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа