Главная » Книги

Аксаков Сергей Тимофеевич - Семейная хроника, Страница 10

Аксаков Сергей Тимофеевич - Семейная хроника


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

е только не подвинулись вперед, как должно было ожидать, а, напротив, как будто отступили назад. Это странно, но так бывает иногда в жизни.
   В самое это время Клоус был переведен на службу в Москву. Он уже распрощался с своим начальством и со всем городом и дожидался только благополучного разрешения Софьи Николавны, надеясь быть полезным ей в случае надобности. Предполагая, что после пятнадцатого сентября, на другой или третий день, он может уехать, Клоус нанял себе лошадей именно к этому числу. Наемные лошади были ему нужны для того, что он хотел заехать куда-то в сторону от большой дороги к какому-то немцу-помещику. Пятнадцатое сентября пришло и прошло без ожидаемого события; Софья Николавна чувствовала себя лучше и бодрее, чем прежде, и только нелепые докторские приказания заставляли ее сидеть и большею частью лежать на канапе. Прошло шестнадцатое, семнадцатое и восемнадцатое сентября, и как ни любил немец Софью Николавну, но начинал очень сердиться, потому что принужден был платить нанятому извозчику с лошадьми ежедневно по рублю меди, что казалось тогда неслыханною дороговизною и большим расходом. Хозяева дружески подшучивали над ним и каждый вечер продолжали читать, слушать или играть в карты; если друг немец выигрывал у них гривен шесть медью, то бывал очень доволен, говоря, что сегодня недорого заплатит извозчику. Так прошло и девятнадцатое сентября. Двадцатого приехал поутру Клоус, и Софья Николавна встретила его в дверях своей спальни, дружески приветствуя книксенами... Немец рассердился. "Да что ж это ты, варварка, делаешь со мной", - говорил он, целуя по обычаю протянутую ручку хозяйки, по-польску, как он выражался. "Помилуй, Алексей Степаныч, - продолжал он, обращаясь к мужу, - жена твоя меня разорит. Ей следовало родить пятнадцатого, а двадцатого она книксены делает". - "Ничего, Андрей Михайлыч, - отвечал, трепля его по плечу, Алексей Степаныч, - ты нас сегодня в карты обыграешь, только карты уж стали плохи". Клоус обещал привезти новые карты, позавтракал и, просидев до двух часов, уехал. Ровно в шесть часов вечера приехал добродушный немец в Голубиную слободку, к знакомому домику; не встретив никого в передней, в зале и гостиной, он хотел войти в спальню, но дверь была заперта; он постучался, дверь отперла Катерина Алексевна; Андрей Михайлыч вошел и остановился от изумления: пол был устлан коврами; окна завешены зелеными шелковыми гардинами; над двуспальною кроватью висел парадный штофный занавес; в углу горела свечка, заставленная книгою; Софья Николавна лежала в постели, на подушках в парадных же наволочках, одетая в щегольской, утренний широкий капот; лицо ее было свежо, глаза блистали удовольствием. "Поздравьте меня, друг наш, - сказала она крепким и звучным голосом, - я мать, у меня родился сын!" Немец, взглянув в лицо Софьи Николавны, услыша ее здоровый голос, счел всю обстановку за шутку, за комедию. "Полно, варварка, проказничать со мной; я старый воробей, меня не обманешь, - сказал он смеясь, - вставай-ка, я новые карточки привез, - и подойдя к постели и подсунув карты под подушку, он прибавил: - вот на зубок новорожденному!" - "Друг мой, Андрей Михайлыч, - говорила Софья Николавна, - ей-богу, я родила: вот мой сын..." На большой пуховой подушке, тоже в щегольской наволочке, под кисейным, на розовом атласе, одеяльцем в самом деле лежал новорожденный, крепкий мальчик; возле кровати стояла бабушка-повитушка, Алена Максимовна... Клоус вышел из себя, взбесился, отскочил от постели, как будто обжегся, и закричал: "Как? без меня? я живу здесь неделю и плачу всякий день деньги, и меня не позвали!.." Красное его лицо побагровело, парик сдвинулся на сторону, вся его толстая фигурка так была смешна, что родильница принялась хохотать. "Батюшка Андрей Михайлыч, - говорила бабушка-повитушка, - бог дал час, не успели и опомниться; а как только убрались, то хотели было послать, да Софья Николавна изволила сказать, что ваше здоровье сейчас приедете". Опомнился искренний друг Софьи Николавны и ее мужа. Прошла его досада; радостные слезы выступили на глазах; схватил он новорожденного младенца своими опытными руками, начал его осматривать у свечки, вертеть и щупать, отчего ребенок громко закричал; сунул он ему палец в рот, и когда новорожденный крепко сжал его и засосал, немец радостно вскрикнул: "А, варвар! какой славный и здоровенный". Софья Николавна перепугалась, что так небережно поступают с ее бесценным сокровищем, а повивальная бабка испугалась, чтоб новорожденного не сглазил немец; она хотела было его отнять, но Клоус буянил; он бегал с ребенком по комнате, потребовал корыто, губку, мыло, пеленок, теплой воды, засучил рукава, подпоясался передником, сбросил парик и принялся мыть новорожденного, приговаривая: "А, варваренок, теперь не кричишь: тебе хорошо в тепленькой-то водице..." Наконец, прибежал не помнивший себя от восхищения Алексей Степаныч; он отправлял нарочного с радостным известием к Степану Михайлычу, написал письмо к старикам и к сестре Аксинье Степановне, прося ее приехать как можно скорее крестить его сына. Алексей Степаныч чуть не задушил в своих объятиях еще мокрого немца; домашних же своих он давно уже всех перецеловал и со всеми поплакал. Софья Николавна... но я не смею и подумать выразить словами ее чувства. Это было упоение, блаженство, которое не всем дается на земле и ненадолго.
  
   Рождение сына произвело необыкновенное веселье в доме; даже соседи отчего-то повеселели. Вся прислуга Багровых, опьянев сначала от радости, а потом от вина, пела и плясала на дворе; напились даже те, которые никогда ничего не пивали, в числе последних был Ефрем Евсеев, с которым не могли сладить, потому что он все просился в комнату к барыне, чтоб посмотреть на ее сынка; наконец, жена, с помощью Параши, плотно привязала Евсеича к огромной скамейке, но он, и связанный, продолжал подергивать ногами, щелкать пальцами и припевать, едва шевеля языком: "Ай, люли, ай, люли!.."
  
   Андрей Михайлыч Клоус, устав от трудов и радостного волнения, сел, наконец, в кресла и с великим наслаждением напился чаю, а как в этот вечер он как-то усерднее подливал рому, то и почувствовал после третьей чашки, что у него зашумело в голове. Приказав, чтобы новорожденному до утра не давали груди кормилицы, а поили одним ревенным сыропом, он простился с своими счастливыми хозяевами, поцеловал ручонку новорожденного и поехал спать с тем, чтобы поранее навестить родильницу. Проходя через двор, он увидел пляску и услышал песни, которые неслись из всех окон кухни и людских. Он остановился, и хоть жаль было ему помешать веселью добрых людей, но принялся он всех уговаривать, чтоб перестали они петь и плясать, потому что барыне их нужен покой. К удивлению его, все послушались и при нем же полегли спать. Выходя из ворот, немец бормотал про себя: "Какой счастливый мальчишка! как все ему рады!"
   И в самом деле, при благоприятных обстоятельствах родился этот младенец! Мать, страдавшая беспрестанно в первую беременность, - нося его, была совершенно здорова; никакие домашние неудовольствия не возмущали в это время жизни его родителей; кормилица нашлась такая, каких матерей бывает немного, что, разумеется, оказалось впоследствии; желанный, прошеный и моленый, он не только отца и мать, но и всех обрадовал своим появлением на белый свет; даже осенний день был тепел, как летний!..
   Но что же происходило в Багрове, когда пришла радостная весть, что бог даровал Алексею Степанычу сына и наследника? В Багрове происходило следующее: с пятнадцатого сентября Степан Михайлыч считал дни и часы и ждал каждую минуту нарочного из Уфы, которому велено было скакать день и ночь на переменных; это дело было тогда внове, и Степан Михайлыч его не одобрял, как пустую трату денег и ненужную тревогу для обывателей; он предпочитал езду на своих; но важность и торжественность события заставила его отступить от обычного порядка. Судьба не наказала его слишком долгим ожиданием: двадцать второго сентября, когда он почивал после обеда, приехал нарочный с письмами и доброю вестью. Просыпаясь от крепкого сна, едва старик потянулся и крякнул, как ворвался Мазан и, запинаясь от радости, пробормотал: "Проздравляю, батюшка Степан Михайлыч, с внучком!" - Первым движением Степана Михайлыча было перекреститься. Потом он проворно вскочил с постели, босиком подошел к шкафу, торопливо вытащил известную нам родословную, взял из чернилицы перо, провел черту от кружка с именем "Алексей", сделал кружок на конце своей черты и в середине его написал: "Сергей".
  
   Прощайте, мои светлые и темные образы, мои добрые и недобрые люди, или, лучше сказать, образы, в которых есть и светлые и темные стороны, люди, в которых есть и доброе и худое! Вы не великие герои, не громкие личности; в тишине и безвестности прошли вы свое земное поприще и давно, очень давно его оставили: но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь так же исполнена поэзии, так же любопытна и поучительна для нас, как мы и наша жизнь в свою очередь будем любопытны и поучительны для потомков. Вы были такие же действующие лица великого всемирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством, так же добросовестно разыгрывали свои роли, как и все люди, и так же стоите воспоминания. Могучею силою письма и печати познакомлено теперь с вами ваше потомство. Оно встретило вас с сочувствием и признало в вас братьев, когда и как бы вы ни жили, в каком бы платье ни ходили. Да не оскорбится же никогда память ваша никаким пристрастным судом, никаким легкомысленным словом!
  
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   В настоящее издание вошли наиболее значительные художественные, мемуарные произведения, а также критические статьи Сергея Тимофеевича Аксакова. Сюда включены также произведения, не входившие в предшествующее четырехтомное собрание его сочинений (М. 1955-1956), - "Воспоминания о Дмитрии Борисовиче Мертваго", "Воспоминание о Михаиле Николаевиче Загоскине", "Биография Михаила Николаевича Загоскина", неоконченная повесть "Копытьев".
   В своей совокупности основные сочинения С. Т. Аксакова составляют как бы историю его жизни. Тем самым определяется порядок, в котором они должны следовать одно за другим. Вопреки общепринятому правилу произведения С. Т. Аксакова располагаются не в соответствии с хронологией их написания, а в той последовательности, в какой они раскрывают жизнь писателя.
   Все тексты сверены с прижизненными авторизованными изданиями, замеченные погрешности исправлены по сохранившимся рукописям.
   Тексты воспроизводятся по современным нормам орфографии и пунктуации, с сохранением индивидуальных особенностей стиля писателя. Сохраняется характерное для Аксакова неустойчивое написание имен-отчеств (например, Елизавета Степановна - Лизавета Степановна, Алексей Степанович - Алексей Степаныч и т. д.).
   Все подстрочные примечания в тексте произведений, кроме переводов иноязычных слов, принадлежат автору.
   В примечаниях, помимо историко-литературных справок и кратких фактических сведений, необходимых для уяснения творческой истории произведения, приводятся в некоторых случаях наиболее существенные варианты и разночтения между окончательной редакцией текста и первоначальными публикациями.
   Во вступительной статье и в примечаниях к этому и последующим томам приняты следующие условные сокращения:
   Абрамцево - Рукописный фонд музея Академии наук СССР "Абрамцево". Московская область.
   ГПБ - Рукописное отделение Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Ленинград.
   ИРЛИ - Архив Института русской литературы Академии наук СССР (Пушкинский дом). Ленинград.
   Л. Б. - Рукописный отдел Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина. Москва.
   МОГИА - Московский областной государственный исторический архив. Москва.
   ЦГАДА - Центральный государственный архив древних актов. Москва.
   ЦГАЛИ - Центральный государственный архив литературы и искусства. Москва.
   ЦГИА - Центральный государственный исторический архив. Москва.
   ЦГИАЛ - Центральный государственный исторический архив. Ленинград.
  

СЕМЕЙНАЯ ХРОНИКА

  
   С. Т. Аксаков работал над "Семейной хроникой" с большими перерывами в течение пятнадцати лет. Часть первого отрывка "Семейной хроники", написанная в 1840 г., была опубликована лишь шесть лет спустя в "Московском литературном и ученом сборнике", М. 1846 (стр. 403-423), за подписью "...ова". В это время Аксаков был увлечен работой над "Записками об уженье", закончив которые он приступил к "Запискам ружейного охотника". 12 января 1852 г. он писал Тургеневу: "Расставшись с моими "Записками", я грущу о прекращении дела, которое приятно занимало меня три года... Попробую продолжать "Семейную хронику" ("Русское обозрение", 1894, N 8, стр. 463). Отрывки этой книги появлялись в различных периодических изданиях. Весь первый отрывок, включая и ту часть, которая была ранее опубликована в "Московском литературном и ученом сборнике", увидел свет в "Москвитянине" (1854, т. II, N 5, кн. I, стр. 17-48), четвертый - в "Русской беседе" (1856, т. II, стр. 1-51), пятый - в "Русском вестнике" (1856, т. IV, кн. I, стр. 421-468).
   В начале 1856 г. первые три отрывка: "Степан Михайлович Багров", "Михайла Максимович Куролесов" и "Женитьба молодого Багрова" - вместе с "Воспоминаниями" вышли отдельным изданием. Необычайный успех книги побудил Аксакова выпустить ее летом того же года вторым изданием "с прибавлением двух отрывков", появившихся в "Русской беседе" и "Русском вестнике" уже после выхода в свет первого издания. Таким образом, лишь во втором издании "Семейная хроника" вышла в полном составе.
   Еще задолго до окончания "Семейной хроники" Аксаков предвидел цензурные препятствия, с которыми столкнется его книга. Он уже имел горький опыт, связанный с изданием, казалось бы, совершенно невинных с точки зрения цензурных условий "Записок ружейного охотника". 29 ноября 1853 г. Аксаков продиктовал письмо Погодину, в котором заметил, что готов дать в "Москвитянин" отрывки из "Семейной хроники", и при этом добавил: "...но цензура будет их обрезывать, а я на это не согласен. Я также затеял составить из них целый том: первая половина - Хроника, а вторая - Воспоминания". И затем Аксаков дописывает собственной рукой: "Том "Хроники" и "Воспоминаний" может быть вполне напечатан только после моей смерти и при более благосклонной цензуре" (Л. Б., ф. Погодина, II 1/58).
   Чем ближе к концу подходила работа над книгой, тем чаще Аксаков высказывал опасения относительно неизбежных столкновений с цензурой. Летом 1854 г. Аксаков сообщал своему старому товарищу по Казанской гимназии А. И. Панаеву, что написал "много отрывков из "Семейной хроники", которые, однако, выйдут в свет лишь будучи "изуродованные цензурою" (ИРЛИ, Р-1, оп. 1, д. N 10, л. 3а). В ноябре того же 1854 г. он писал А. О. Смирновой: "По несчастному положению нашей цензуры и половины нельзя будет напечатать того, что мной написано; это меня огорчает, потому что я получил вкус к похвалам и сочувствию, с которым было встречено все напечатанное мною" ("Русский архив", 1896, кн. I, стр. 157).
   Опасения Аксакова, как мы увидим, не были напрасными.
   Посылая в декабре 1854 г. Погодину отрывок из "Семейной хроники" для опубликования его в "Москвитянине", Аксаков писал: "Очень бы я желал, чтобы цензура его не изуродовала; я и так уже много интересного выкинул и поставил точки. Если цензор будет много исключать - лучше не печатать" (Л. Б., ф. Погодина, II 1/59). По-видимому, здесь речь шла об отрывке "Степан Михайлович Багров". Еще большие затруднения доставил Аксакову отрывок "Хроники", посвященный Куролесову, также предназначавшийся для "Москвитянина". Московская цензура в начале 1855 г. категорически запретила его печатать. Издатель "Москвитянина" Погодин решил обжаловать постановление Московского цензурного комитета в Петербурге перед Главным управлением цензуры и обратился с письмом к товарищу министра просвещения Норову.
   В архиве Главного управления цензуры хранится "Дело о запрещении московской цензурой в "Москвитянине" отрывка из "Семейной хроники" С. Аксакова", проливающее свет на один из любопытных эпизодов в истории николаевской цензуры.
   Норов поручил расследование вопроса чиновнику особых поручений при министре просвещения Н. Родзянко. Результаты этого "расследования" были изложены в пространном донесении от 8 февраля 1855 г. Родзянко пришел к выводу, что ряд мест отрывка Аксакова не может быть разрешен к печати. "Тут описывается, - отмечал он, - как Мих. Макс. Куролесов управлял по доверенности жены своей ее имением, производил истязания над крестьянами и нередко засекал многих из них до смерти; сверх того, грабил и сек соседей-помещиков, производя все эти поступки безнаказанно и застращав даже земский суд, который боялся предпринять что-либо к его укрощению". Особенно недопустимым, по мнению Родзянко, является история таинственной смерти Куролесова. "Хотя в статье не объясняются причины его смерти, - продолжает он, - но из весьма ясных намеков и поставленных в пропущенных строках точек читателю легко догадаться, что Куролесов был убит за жестокое обращение своими крестьянами по распоряжению конторского писца..." И, наконец, заключение "расследования" гласило: "Таким образом, в настоящей статье, начиная со стр. 128 до конца, преимущественно описывается противозаконное и бесчеловечное обращение помещика с крепостными его людьми и помещиками-соседями, при бездействии и устрашении им местной полицейской власти... Очевидно, что все эти обстоятельства, хотя они совершались за 80 лет пред сим, не могут быть допущены к печати. Конечно, автор изображает их собственно в смысле историческом и отнюдь не с неблагонамеренною целию, но и сама история этих событий, достоверность которых автор весьма часто здесь утверждает, например, на стр. 134, по мнению моему, может производить тем более невыгодное впечатление на читателей, выражая правдивый факт злоупотребления помещичьей власти и самозащищения противу оной крепостных людей" (ЦГИАЛ, ф. 772, оп. 6, д. N 150820, лл. 6-6 об.).
   Судьба аксаковской рукописи была предрешена. Шевыреву, хлопотавшему по этому делу в Петербурге по поручению Погодина, сообщили от имени Норова, что из отрывка "Семейной хроники" "может быть дозволено только начало; остальная же часть основательно воспрещена цензурою" (там же, л. 7 об.). Это решение вывело из себя даже верноподданного Погодина, извещавшего Аксакова: "Статья ваша изуродована, и потому я решился сохранить ее чистоту и красоту в рукописи. У подлецов нет никакого человеческого чувства" (Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, т. XIV, СПБ. 1900, стр. 250). Письмо Погодина не было неожиданностью для Аксакова. Еще 29 января 1855 г. он писал А. И. Панаеву: "Весь второй отрывок моей "Семейной хроники" запрещен. В нем описана жизнь одного буйного и жестокого помещика, существовавшего за 85 лет до настоящего года. Погодин послал мою статью к министру. Хорошего ничего не жду. Судя по началу, должно предположить, что вместо большого тома выдет небольшой, да и статьи выдут изуродованные" (ИРЛИ, Р-1, оп. 1, д. N 10, л. 18 об.).
   Готовя свою книгу к изданию, Аксаков столкнулся не только с цензурными барьерами, но с еще одним препятствием, которое чинила его собственная семья. 17 января 1855 г. он писал Погодину: "Теперь я кончил огромный том, который мне хочется выдать через год, если буду жив. Полгода я посвящу на исправление, дополнение и исключение всего того, чего не нужно знать публике, и того, чего не пропустит цензура по своей глупости. Остальные полгода - на мытарства и печатание". И дальше Аксаков замечает в том же письме: "Мне надобно преодолеть сильную оппозицию моей семьи и родных, большая часть которых не желает, чтоб я печатал самые лучшие пиесы" (Н. Барсуков, Упом. соч., т. XIV, стр. 248). Члены семьи Аксакова возражали против публикации наиболее острых, обличительных мест "Семейной хроники", которые, по их мнению, могли бросить тень на весь род. Характерные отзвуки подобных настроений можно найти в письме близкого к семье Аксакова М. А. Дмитриева, откровенно сообщавшего Погодину свое мнение о "Семейной хронике": "Вы меня спрашиваете о книге Аксакова. Он сам требовал от меня, чтобы я сказал голую истину; я и сказал, но он не вполне согласен с нею. Написано - что и говорить - прекрасно; но вся первая половина книги, по моему мнению, есть дурной поступок!.. Что же это за семья, в которой, кроме одной женщины, все тираны и мерзавцы!" (Н. Барсуков, Упом. соч., т. XIV, стр. 354).
   "Оппозиция" членов семьи причиняла Аксакову серьезные огорчения и порой ставила его как художника в невыносимое положение. Сообщая в январе 1855 г. своей племяннице М. Г. Карташевской о приближении к концу работы над "Семейной хроникой", Аксаков замечает далее: "Все это я должен прочесть вам предварительно и очень опасаюсь, что встречу в твоей маменьке сильную оппозицию. "Хронику" об дедушке и бабушке - она вытерпела, но когда дело дойдет до отца и матери, до мужа и до нее самой, то я не знаю, что будет делать братец Сереженька с сестрицей Надеженькой?" (ИРЛИ, 10, 685/XVI с., лл. 43-43 об.).
   Аксакову в конце концов удалось преодолеть препятствия, возникавшие на пути "Семейной хроники". Не исключено, что писатель в процессе окончательной подготовки рукописи вносил в нее исправления. Интересуясь исходом хлопот в Петербурге относительно отрывка о Куролесове, Аксаков просил Погодина поскорее известить его о результатах этого дела: "Мне это необходимо знать для соображения и поправки других статей" (Н. Барсуков, Упом. соч., т. XIV, стр. 249). По-видимому, Аксаков подвергал свои произведения "внутренней цензуре" и во многом себя ограничивал. На это нередко указывал он сам в своих письмах. Сообщая в одном из них о том, что занимается сейчас "вместе с Констою" - так в семье называли его сына Константина - "исправлением" и "отделыванием" пятого отрывка "Хроники", Аксаков затем добавляет, что этот отрывок "гораздо труднее, потому что надобно многое скрывать" (ИРЛИ, ф. 3, оп. 16, д. N 29, л. 26). А однажды откровенное замечание даже проскользнуло неожиданно в самом тексте "Семейной хроники": "Я рассказал десятую долю того, что знаю, но, кажется, и этого довольно".
   Уведомляя Погодина, что подготовка "Семейной хроники" близится к концу, писатель тут же подчеркивает, что он приходит "в отчаяние от цензуры", и высказывает намерение обратиться "частным образом" к попечителю московского учебного округа Назимову, в ведении которого находилась цензура (Л. Б., ф. Погодина, II 1/61). Об этом же писал С. Т. Аксаков и сыну Ивану, добавляя к тому, что, если и Назимов не поможет, придется тогда "ехать самому в Петербург хлопотать по этому делу" (ИРЛИ, ф. 3, оп. 3, д. N 14, л. 85. См. также письмо к Н. Т. Карташевской, ИРЛИ, 10, 685/XVI с., лл. 47-47 об.). 21 сентября 1855 г. рукопись "Семейной хроники" и "Воспоминаний" поступила в Московский цензурный комитет (МОГИА, ф. 31, оп. 5, д. N 364, л. 98), а уже 30 октября того же года Аксаков сообщил Тургеневу, что рукопись "пропущена и печатается" ("Русское обозрение", 1894, N 11, стр. 29). Столь неожиданно быстрое и благоприятное решение вопроса в московской цензуре состоялось благодаря содействию министра просвещения, о чем С. Т. Аксаков писал 17 октября 1855 г. сыну Ивану: "...моя рукопись пропущена вся с разрешения министра, который был проездом в Москве" (ИРЛИ, ф. 3, оп. 3, д. N 14, лл. 106-106 об.).
   В тексте обоих изданий "Семейной хроники", вышедших при жизни Аксакова, имелся существенный дефект: в них отсутствовала превосходно написанная сцена отравления Куролесова его крепостными. Судя по упомянутому выше докладу Н. Родзянко, ее уже не было в том тексте, который предназначался для "Москвитянина". Купюру сделал сам автор, очевидно, во избежание неприятностей в цензуре. Сохранилось две рукописных редакции второго отрывка "Семейной хроники" (Л. Б., ф. Аксакова 1/2а и 1/2б). В первой из них (неполной, без начала) описана вся сцена убийства Куролесова. Во второй редакции (беловой) эта сцена уже зачеркнута по цензурным соображениям. Она была восстановлена лишь в четвертом издании "Хроники" (М. 1870). Абзац, в котором описывалось убийство, начинался в первой редакции рукописи так: "Нетрудно догадаться, отчего произошла скоропостижная кончина Куролесова". После изъятия сцены убийства эта фраза была особенно важна, ибо содержала прозрачный намек на истинные обстоятельства смерти Куролесова, о которых нельзя было сказать прямо. Но, по-видимому, возникла необходимость устранить даже этот намек. На полях рукописи имеется замечание автора: "Если цензор затруднится этими словами, то можно сказать: "Неизвестно от чего". Так "неизвестно от чего" и умирал Куролесов в первых изданиях "Семейной хроники".
   К отдельному изданию "Семейной хроники" Аксаков тщательно просмотрел ранее напечатанные отрывки и внес в них довольно большое количество мелких исправлений стилистического характера - всего около трехсот.
   Выход в свет "Семейной хроники" стал событием в русской литературе. Успех этой книги был необычайным и намного превзошел успех двух предшествующих произведений Аксакова - "Записок об уженье" и "Записок ружейного охотника". "Книга моя вышла и по мере поступления в лавку раскупается нарасхват", - сообщал С. Т. Аксаков сыну Ивану. "Как бы ни были велики мои надежды на успех моей книги - действительность превзошла всякие самолюбивые ожидания. Я начинаю бояться, что сам увлекусь этим потоком искренних восторгов", - замечал он в другом письме ("Иван Сергеевич Аксаков в его письмах", т. III, М. 1892, стр. 223, 237).
   Современная Аксакову критика единодушно отмечала выдающиеся художественные достоинства "Семейной хроники", а также ее значение как достоверного "исторического документа" эпохи. "Хроника" Аксакова, писал Герцен, помогает "нам сколько-нибудь узнать наше неизвестное прошедшее" (А. И. Герцен, Полн. собр. соч. и писем, т. XVII, П. 1922, стр. 88). Большую познавательную ценность "Семейной хроники" отмечал и Щедрин. "Достаточно указать на литературные попытки гг. Тургенева <Писемского> и Островского и в особенности на "Семейную хронику" г. Аксакова, - писал он в черновом варианте статьи "Сказание о странствии... инока Парфения", - чтобы убедиться, что последние годы должны занять весьма почетное место в истории русской литературы. Разработка разнообразных сторон русского быта началась еще очень недавно, и между тем успехи ее не подлежат сомнению" (Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полн. собр. соч., т. V, М. 1937, стр. 432).
   Замечательными были отзывы Добролюбова и Чернышевского. Не игнорируя слабых сторон "Семейной хроники", оба критика считали, что это произведение дает большой материал для обличения крепостничества в России. Одну из важных причин успеха этой книги Чернышевский видел в том, что она "удовлетворяла слишком явной потребности нашей в мемуарах" (Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. III, М. 1947, стр. 699). Историко-мемуарный характер "Семейной хроники" подчеркивал и Тургенев. Познакомившись с одним из новых отрывков "Былого и дум", Тургенев писал в декабре 1856 г. Герцену: "Это в своем роде стоит Аксакова. Я уже, кажется, сказал, что в моих глазах вы представляете два электрических полюса одной и той же жизни - и из вашего соединения происходит для читателя гальваническая цепь удовольствия и поучения" (И. С. Тургенев, Собр. соч., т. 11, М. 1949, стр. 155).
   Отмечая восторженный прием, оказанный "Семейной хронике", Аксаков писал М. А. Максимовичу: "Успех моей книги удивил меня. Вы знаете, что мое самолюбие незаносчиво, и оно остается таким, несмотря на все печатные, письменные и словесные похвалы, которые иногда доходят до нелепостей... Я прожил жизнь, сохранил теплоту и живость воображения, и вот отчего обыкновенный талант производит необыкновенное действие" ("Киевская старина", 1883, апрель, стр. 838-839).
   В рукописных фондах С. Т. Аксакова сохранились неизвестные до сих пор замечания Л. Н. Толстого о "Семейной хронике". С. Т. Аксаков познакомился с Толстым в январе 1856 г. Толстой нередко бывал в доме Аксаковых. В одно из посещений он прослушал в чтении автора несколько отрывков из "Семейной хроники". Вероятно, после чтения состоялась беседа, во время которой Толстой высказал некоторые критические замечания о книге Аксакова, записавшего их, очевидно, для памяти, на последнем листе рукописи "Семейной хроники". Запись эта гласит следующее: "Замечания графа Толстого. 1) Старик Зубин может втайне думать так дурно о Калмыке, но не выскажет своей дочери. 2) Рассказ о похищении Сальме можно выкинуть: он рассказан без любви и задерживает ход. 3) После эпилога остальное примыкает. 4) В эпилоге сказать как-нибудь иначе о том, что предки вызваны из мрака забвения и пр. пр., о могуществе письма и печати и о сочувствии" (Л. Б., ф. Аксакова 1/5, л. 60 об.).
   Эти критические замечания Толстого относятся к пятому отрывку "Семейной хроники", законченному Аксаковым в июне 1856 г. По-видимому, в том же месяце Толстой навестил Аксакова. Некоторые из соображений Толстого были автором учтены, например, замечание, обозначенное в пункте 3. В рукописи пятого отрывка после нынешнего эпилога имелся еще один абзац, который действительно не был органичен для эпилога и мог восприниматься лишь как внешне "примыкающий" к тексту "Хроники". Вот он: "Для особенно любопытных читателей и читательниц я скажу, что Степан Михайлович прожил еще пять или шесть лет после рождения внука, что он имел удовольствие его видеть и даже благословить за день до своей кончины... Месяцев за семь перед смертью, а именно в июне 1796 года, он был утешен рожденьем второго внука, Николая, что обеспечивало продолжение рода Багровых; имя внука Николая он также собственноручно вписал в свою дворянскую родословную. Степан Михайлович скончался в январе или феврале 1797 года. Арина Васильевна пережила его несколькими годами; она постоянно грустила о своем супруге, грустила, что ей уж некого бояться" (Л. Б., ф. Аксакова, 1/5, лл. 58 об.-59).
   В печатный текст "Семейной хроники" Аксаков не ввел это место. Очевидно, оно было вычеркнуто после беседы с Толстым.
   Надо сказать, что не все замечания Толстого показались автору достаточно убедительными - например, его упрек относительно того, что рассказ о Сальме "задерживает ход". Вероятно, в этой связи он просил Тургенева обратить внимание на пятый отрывок "Хроники". "Если будете иметь случай, - писал Аксаков 16 ноября 1856 года, - пожалуйста, прочтите и напишите мне голую правду. Я после скажу вам, почему мне это особенно интересно" ("Русское обозрение", 1894, N 12, стр. 590). Ответ Тургенева неизвестен. Аксаков остался при своем мнении и никаких исправлений в рассказ о Сальме не внес.
   Среди критических откликов были и такие, которые вызвали резкое неудовольствие Аксакова. Так как в момент издания "Семейной хроники" еще жили люди, в той или иной степени близкие к персонажам книги, автор пытался замаскировать фактическую достоверность своего повествования и с этой целью заменил действительные имена главных персонажей, а также географические названия вымышленными. Первому изданию "Семейной хроники" и "Воспоминаний" было предпослано следующее обращение "К читателям": "Считаю за нужное предуведомить благосклонных моих читателей, что отрывки из "Семейной хроники" написаны мною по рассказам семейства Багровых, близких моих соседей, и что эти отрывки не имеют ничего общего с собственными моими "Воспоминаниями", кроме сходства в названии местностей и в некоторых именах, данных мною произвольно. Печатая эту книгу, я очень жалею, что не мог представить ее публике в полном составе. Половина "Семейной хроники" не могла быть напечатана, да и "Воспоминания" много сокращены самим мною".
   Предостережение Аксакова не возымело успеха. Едва только книга вышла в свет, современная критика тотчас же установила полную тождественность Багровых и Аксаковых. Объясняя А. О. Смирновой обстоятельства, препятствовавшие продолжению работы над "Семейной хроникой", Аксаков писал в мае 1856 г.: "Далее продолжать я не мог. Причины вам понятны. Я и так сделал слишком смелый поступок. Я наперед знал, что найдутся подлецы, которые печатно будут говорить, что Багровы - мои отец и мать. Но бог с ними!" ("Русский архив", 1896, кн. I, стр. 160).
   Второе издание "Семейной хроники" Аксаков снабдил новым обращением "К читателям": "Печатая книгу мою вторым изданием, с прибавлением двух новых отрывков "Семейной хроники", я также считаю за нужное предуведомить благосклонных моих читателей, что отрывки из "Семейной хроники" написаны мною по рассказам семейства гг. Багровых, близких моих соседей, и что эти отрывки не имеют ничего общего с собственными моими "Воспоминаниями", кроме сходства в названии местностей и в некоторых именах, данных мною произвольно.
   Некоторым из гг. моих рецензентов, преимущественно пишущим в газетах, не угодно было уважить моего предупреждения, ясно изложенного в предыдущих строках. Я был неприятно изумлен таким нарушением везде принятого приличия, оскорбительным и для общества и для сочинителя: ласкаю себя надеждою, что оно не повторится".
   Выпуская в свет четвертое издание "Семейной хроники" в 1870 г., И. С. Аксаков написал к нему "Предуведомление", в котором подчеркнул связь между "Семейной хроникой", "Детскими годами Багрова-внука" и "Воспоминаниями" и объяснил истинный смысл тех "предупреждений", с которыми его отец обращался к читателям. "Подобные предупреждения, - писал И. С. Аксаков, - были в то время нужны не потому, чтобы автор полагал возможным уверить читателей в отсутствии тождества обоих названий Багровых и Аксаковых, Куролесовых и Куроедовых и проч., - а потому, что таким способом автор надеялся прекратить толки и пересуды, неприятные для родственного чувства многих тогда еще живых членов этих семейств; надеялся удержать журнальную критику в пределах чисто литературной оценки выставленных им характеров и типов, без всякого нескромного разоблачения тех обстоятельств, которые могли, конечно, подразумеваться, но которым еще не пришло время выступать гласно наружу.
   Но теперь, когда уже протекло десять лет со дня кончины автора, когда и других многих близких родственников уже нет и описываемые им события еще глубже ушли в историческую даль, - теперь нет никакой надобности скрывать то, что и прежде подразумевалось и что, будучи обнаруженным и признанным, способно придать всей книге, сверх ее художественного достоинства, еще новое, положительное достоинство живой, несомненной правды, значение важного материала для истории русского общества. Одни и те же лица выступают и в "Отрывках из "Семейной хроники" и в "Воспоминаниях", и читатель может, не смущаясь прежним "Предуведомлением", следить за развитием характеров и составить себе цельную картину семейного быта по обеим частям книги почти за три четверти века тому назад".
   В настоящем издании текст "Семейной хроники" воспроизводится по второму, прижизненному изданию (М. 1856). Места, изъятые цензурой, восстанавливаются по рукописи, хранящейся в Рукописном отделе Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. В обоих прижизненных изданиях ряд персонажей был обозначен сокращенно или инициалами. Почти все эти сокращения и инициалы давно расшифрованы, и мы даем полное написание имен и фамилий.
  
   Стр. 57. Уфимское наместничество - образовано в 1781 г. из двух областей: Оренбургской и Уфимской. В 1796 г. наместничество было переименовано в Оренбургскую губернию.
   Стр. 61. ...не за что рассердиться... - В тексте "Московского ученого и литературного сборника" после этих слов было следующее: "Одни дворовые и впоследствии собственное его семейство испытывали иногда всю ярость этой бури. Достаточно было маленькой неправды, небольшого лукавства или обмана, малейшего непослушания, чтобы воспалить его гнев, доходивший до бешенства. Но со всем тем не только крестьяне, но и дворовые, около него служившие люди, не говорю уже о семействе, любили его без ума. Впоследствии времени некоторые из молодых слуг его доживали свой век при мне; уже стариками часто рассказывали они о строгом, вспыльчивом, но справедливом и добром своем старом барине и никогда без слез о нем не вспоминали". Но уже в тексте "Москвитянина" и во всех последующих изданиях "Семейной хроники" это рассуждение было автором снято и в переработанном виде использовано в главе "Новые места".
   Стр. 62. Акаевский бунт - крупнейшее восстание башкирских крестьян, возглавленное Акаем. Оно вспыхнуло в 1735 г. и было направлено против колониальной политики русского царизма.
   Стр. 67. Цитируемые Аксаковым стихи принадлежат, конечно, ему самому.
   Стр. 119. Этот молодой человек, необыкновенно умный и ловкий, уладил все дело. - В рукописи есть любопытное продолжение этой фразы, зачеркнутое чьей-то рукой: "не поскупившись барскими деньгами" (Л. Б., ф. Аксакова, 1/2а, л. 12). Здесь содержался прозрачный намек на те методы, с помощью которых "молодой человек" улаживал дело, - то есть намек на всемогущую взятку.
   О Михайлушке - Михаиле Максимовиче, управителе имениями Прасковьи Ивановны - см. подробно в "Детских годах Багрова-внука". Он был дедом известного поэта-шестидесятника М. Л. Михайлова. В "Воспоминаниях" Н. В. Шелгунова содержатся некоторые интересные сведения о последующей судьбе Михайлушки, дополняющие рассказ Аксакова: "Замечательно умный и деловой человек, известный всем и каждому в двух губерниях, был дед Михаила Ларионовича Михайлова; но он умер не потому, что спился на воле, а вот почему. После смерти Прасковьи Ивановны Михайлушка был отпущен на волю, но вольная была сделана не по форме. Этим воспользовались наследники, и всех уволенных Прасковьей Ивановной, в том числе и Михайлушку, опять закрепостили. Дед Михаила Михайлова протестовал, за что его заключили в острог, судили и высекли как бунтовщика. Вот отчего он умер; очень может быть, что он и запил, но уж, конечно, не оттого, как объясняет Аксаков (крестьяне были Аксаковых), что Михайлушка "держался скромного образа жизни", пока был крепостным, и разбаловался на свободе. "Вышел в чиновники, а потом и в дворяне" отец М. Л. Михайлова, бывший потом управляющим Илецкой Соляной Защитой" (Н. В. Шелгунов, Воспоминания, М.-П. 1923, стр. 94).
   В этом рассказе Шелгунова необходимо уточнить одно обстоятельство. Родовое материнское имение Прасковьи Ивановны Чурасово (Чуфарово) досталось в наследство не Аксаковым, а ее родственникам по материнской линии. Таким образом, крестьяне, о которых пишет Шелгунов, были не Аксаковых и история со вторичным закрепощением Михайлушки отношения к Аксаковым не имеет. В годы крестьянской реформы одной из владелиц Чуфарова была некая Т. Д. Слепцова (см. кн. "Россия. Полное географическое описание нашего отечества", т. VI, СПБ. 1901, стр. 400).
   Стр. 126. Домашний лечебник Бухана. - Речь идет о популярной в свое время книге английского врача Вильяма Бухана (1729-1805), выдержавшей в Англии более двадцати изданий. "Полный и всеобщий домашний лечебник, сочиненный как для предохранения здоровия надежнейшими средствами, так и для пользования болезней всякого рода, с показанием причин, признаков а наипаче распознавательных...". Книга эта выходила на русском языке в переводе с французского двумя изданиями (М. 1792 и М. 1811).
   Стр. 147. ...двух-трех глупейших романов, вроде "Любовного вертограда" или "Аристея и Телазии". - "Любовный вертоград, или Непреоборимое постоянство Камбера и Арисены", перев. с португальского Ф. Эмин (СПБ. 1763); "Похождения Аристея и Телазии", перев. с французского (СПБ. 1764).
   Стр. 198. ...и сыновья ее стали называться Мертвого. - Эта сноска в обоих прижизненных изданиях "Семейной хроники" отсутствует. Она имелась в рукописи и зачеркнута С. Т. Аксаковым ввиду того, что он отказался от первоначального намерения воспроизводить полностью фамилию Марьи Михайловны Мертвой. Когда в четвертом издании "Семейной хроники" (М. 1870) были впервые расшифрованы фамилии персонажей, ранее обозначенных инициалами, оказалось целесообразным восстановить и сноску Аксакова.
   Стр. 241. Барановский Егор Иванович - оренбургский губернатор, хороший знакомый Аксаковых.
   ...я не мог бы верно описать ее без пособия сведений, доставленных мне обязательными людьми. - Воскрешая в памяти былое, С. Т. Аксаков испытывал порой необходимость подкреплять свои воспоминания показаниями старых друзей, земляков-оренбуржцев. Он обращался к ним с различными просьбами уточнить те или иные интересующие его сведения. В аксаковском фонде ИРЛИ хранится любопытное свидетельство одного из земляков Аксакова, имеющее прямое отношение к данному месту "Семейной хроники": "...Сергей Тимофеевич по ходу рассказа приведен был к описанию одной татарской деревни невдалеке от Уфы, в которой был в детстве; ему хотелось проверить художественное представление свое об этой местности с действительностью, и он написал мне, прося сообщить описание местоположения деревни. Я послал Сергею Тимофеевичу самое верное и простое описание местности; этого-то ему и хотелось; и как благодарил он меня за исполнение просьбы, как рад был великий художник, что воссозданная им местность верна была истине" (ИРЛИ, ф. 3, оп. 14, д. N 4, л. 14 об.).
  

ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЕ ИМЕНА

УПОМИНАЕМЫХ ЛИЦ И НАЗВАНИЯ МЕСТНОСТЕЙ

[Речь идет лишь о наиболее значительных персонажах "Семейной хроники" и "Детских годов Багрова-внука".]

  
   Багров Сережа - Аксаков Сергей Тимофеевич.
   Багров Степан Михайлович - Аксаков Степан Михайлович, дед писателя.
   Багрова Арина Васильевна - Аксакова Ирина Васильевна, бабушка писателя.
   Багров Алексей Степанович - Аксаков Тимофей Степанович, отец писателя.
   Багрова (урожд. Зубина) Софья Николаевна - Аксакова (урожд. Зубова) Марья Николаевна, мать писателя.
   Зубин Николай Федорович - Зубов Николай Федорович, дед писателя.
   Куролесова Прасковья Ивановна - Куроедова (урожд. Аксакова) Надежда Ивановна, двоюродная тетка отца писателя.
   Сестрица - Аксакова Надежда Тимофеевна, сестра писателя.
  
   Багрово Новое - Ново-Аксаково, или Знаменское, ныне Ново-Аксаково, Аксаковского сельсовета, Бугурусланского района, Оренбургской области.
   Багрово Старое - Старо-Аксаково, или село Троицкое, ныне село Аксаково, Аксаковского сельсовета, Майнского района, Ульяновской области.
   Парашино - Надеждино, известное также ранее под именем Куроедово, - ныне Надеждинского сельсовета, Белебеевского района, Башкирской АССР. Имение это перешло по наследству к отцу С. Т. Аксакова, а затем и к самому С. Т. Аксакову.
   Чурасово - Чуфарово, ныне Старо-Маклаушинского сельсовета, Майнского района, Ульяновской области.
  

СЛОВАРЬ ТРУДНЫХ ДЛЯ ПОНИМАНИЯ СЛОВ

  
   Багренье - зимняя ловля красной рыбы багром.

Другие авторы
  • Глинка В. С.
  • Цеховская Варвара Николаевна
  • Полевой Петр Николаевич
  • Дроздов Николай Георгиевич
  • Мейендорф Егор Казимирович
  • Де-Пуле Михаил Федорович
  • Радклиф Анна
  • Красовский Александр Иванович
  • Горький Максим
  • Слепцов Василий Алексеевич
  • Другие произведения
  • Карамзин Николай Михайлович - Сиерра-Морена
  • Погодин Михаил Петрович - Марфа, Посадница Новгородская
  • Полевой Николай Алексеевич - Обозрение русской литературы в 1824 году
  • Хаггард Генри Райдер - Дитя бури
  • Вульф Алексей Николаевич - Дневники 1827-1842 гг.
  • Аксаков Константин Сергеевич - Les preludes, par m-me Caroline Pavlof, nee Jaenesch
  • Аксаков Иван Сергеевич - О служебной деятельности в России
  • Полевой Николай Алексеевич - Сельский субботний вечер в Шотландии. Вольное подражание Р. Борнсу И. Козлова
  • Розанов Василий Васильевич - Русские втягиваются в политическую жизнь
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - С. Черниховский. Трагический поэт
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 205 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа