Главная » Книги

Гоголь Николай Васильевич - Мертвые души. Том первый., Страница 3

Гоголь Николай Васильевич - Мертвые души. Том первый.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

на".
   "Настасья Петровна? хорошее имя Настасья Петровна. У меня тетка родная, сестра моей матери, Настасья Петровна".
   "А ваше имя как?" спросила помещица. "Ведь вы, я чай, заседатель?"
   "Нет, матушка", отвечал Чичиков усмехнувшись; "чай не заседатель, а так ездим по своим делишкам".
   "А, так вы покупщик! Как же жаль, право, что я продала мед купцам так дешево, а вот ты бы, отец мой, у меня, верно, его купил".
   "А вот меду и не купил бы".
   "Что ж другое? Разве пеньку? Да вить и пеньки у меня теперь маловато: полпуда всего".
   "Нет, матушка, другого рода товарец: скажите, у вас умирали крестьяне?"
   "Ох, батюшка, осьмнадцать человек!" сказала старуха вздохнувши. "И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да что в них, всё такая мелюзга, а заседатель подъехал, подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати как за живого. На прошлой недели сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал".
   "Разве у вас был пожар, матушка?"
   "Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил; только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь; а такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать не на чем, некому лошадей подковать".
   "На всё воля божья, матушка!" сказал Чичиков вздохнувши: "Против мудрости божией ничего нельзя сказать... Уступите-ка их мне, Настасья Петровна?"
   "Кого, батюшка?"
   "Да вот этих-то всех, что умерли".
   "Да как же уступить их?"
   "Да так просто. Или, пожалуй, продайте. Я вам за них дам деньги".
   "Да как же, я, право, в толк-то не возьму? Нешто хочешь ты их откапывать из земли?"
   Чичиков увидел, что старуха хватила далеко и что необходимо ей нужно растолковать, в чем дело. В немногих словах объяснил он ей, что перевод или покупка будет значиться только на бумаге и души будут прописаны как бы живые.
   "Да на что ж они тебе?" сказала старуха, выпучив на него глаза.
   "Это уж мое дело".
   "Да ведь они ж мертвые".
   "Да кто же говорит, что они живые? Потому-то и в убыток вам, что мертвые: вы за них платите, а теперь я вас избавлю от хлопот и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да еще сверх того дам вам пятнадцать рублей. Ну, теперь ясно?"
   "Право, не знаю", произнесла хозяйка с расстановкой. "Ведь я мертвых никогда еще не продавала".
   "Еще бы! Это бы скорей походило на диво, если бы вы их кому-нибудь продали. Или вы думаете, что в них есть в самом деле какой-нибудь прок?"
   "Нет, этого-то я не думаю. Что ж в них за прок, проку никакого нет. Меня только то и затрудняет, что они уже мертвые".
   "Ну, баба, кажется, крепколобая!" подумал про себя Чичиков. "Послушайте, матушка. Да вы рассудите только хорошенько: ведь вы разоряетесь, платите за него подать как за живого..."
   "Ох, отец мой, и не говори об этом!" подхватила помещица "Еще третью неделю взнесла больше полутораста, да заседателя подмаслила".
   "Ну, видите, матушка. А теперь примите только в соображение то, что заседателя вам подмасливать больше не нужно, потому что теперь я плачу за них, я, а не вы; я принимаю на себя все повинности. Я совершу даже крепость на свои деньги, понимаете ли вы это?"
   Старуха задумалась. Она видела, что дело, точно, как будто выгодно, да только уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает откуда, да еще и в ночное время.
   "Так что ж, матушка, по рукам, что ли?" говорил Чичиков.
   "Право, отец мой, никогда еще не случалось мне продавать покойников. - Живых-то я уступила, вот и третьего года протопопу двух девок по сту рублей каждую, и очень благодарил, такие вышли славные работницы: сами салфетки ткут".
   "Ну, да не о живых дело; бог с ними. Я спрашиваю мертвых".
   "Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не понести убытку. Может быть, ты, отец мой, меня обманываешь, а они того... они больше как-нибудь стоят".
   "Послушайте, матушка... эх какие вы! что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например даже простую тряпку, и тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на что не нужно. Ну, скажите сами, на что оно нужно?"
   "Уж это, точно, правда. Уж совсем ни на что не нужно; да ведь меня одно только и останавливает, что ведь они уже мертвые".
   "Эк ее, дубинно-головая какая!" сказал про себя Чичиков, уже начиная выходить из терпения. "Пойди ты, сладь с нею! В пот бросила, проклятая старуха!" Тут он, Вынувши из кармана платок, начал отирать пот, в самом деле выступивший на лбу. Впрочем, Чичиков напрасно сердился: иной и почтенный, и государственный даже человек, а на деле выходит совершенная Коробочка. Как зарубил что себе в голову, то уж ничем его не пересилишь; сколько ни представляй ему доводов, ясных, как день, всё отскакивает от него, как резинный мяч отскакивает от стены. Отерши пот, Чичиков решился попробовать, нельзя ли ее навести на путь какою-нибудь иною стороною. "Вы, матушка", сказал он: "или не хотите понимать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить... Я вам даю деньги: пятнадцать рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это деньги. Вы их не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем продали мед?"
   "По 12-ти руб. пуд".
   "Хватили немножко греха на душу, матушка. По двенадцати не продали".
   "Ей-богу, продала".
   "Ну, видите ль? Так зато же это мед. Вы собирали его, может быть, около года с заботами, со старанием, хлопотами; ездили, морили пчел, кормили их в погребе целую зиму, а мертвые души - дело не от мира сего. Тут вы с своей стороны никакого не прилагали старания: на то была воля божия, чтоб они оставили мир сей, нанеся ущерб вашему хозяйству. Там вы получили за труд, за старание двенадцать рублей, а тут вы берете ни за что, даром, да и не двенадцать, а пятнадцать, да и не серебром, а всё синими ассигнациями". После таких сильных убеждений Чичиков почти уже не сомневался, что старуха наконец подастся.
   "Право", отвечала помещица: "мое такое неопытное вдовье дело! лучше ж я маненько повременю, авось понаедут купцы, да применюсь к ценам".
   Страм, страм, матушка! просто, страм! Ну, что вы это говорите, подумайте сами! Кто ж станет покупать их! На что они им? Ну, какое употребление он может из них сделать?"
   "А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся..." возразила старуха, да и не кончила речи, открыла рот и смотрела на него почти со страхом, желая знать, что он на это скажет.
   "Мертвые в хозяйстве! Эк куда хватили! Воробьев разве пугать по ночам в вашем огороде, что ли?"
   "С нами крестная сила! Какие ты страсти говоришь!" проговорила старуха, крестясь.
   "Куда ж еще вы их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь кости и могилы, всё вам остается: перевод только на бумаге. Ну, так что же? Как же? отвечайте, по крайней мере!"
   Старуха вновь задумалась.
   "О чем же вы думаете, Настасья Петровна?"
   "Право, я всё не приберу, как мне быть; лучше я вам пеньку продам".
   "Да что ж пенька? Помилуйте, я вас прошу совсем о другом, а вы мне пеньку суете! Пенька пенькою, в другой раз приеду, заберу и пеньку. Так как же, Настасья Петровна?"
   "Ей-богу, товар такой странный, совсем небывалый!"
   Здесь Чичиков вышел совершенно из границ всякого терпения, хватил всердцах стулом об пол и посулил ей чорта.
   Чорта помещица испугалась необыкновенно. "Ох, не припоминай его, бог с ним!" вскрикнула она, вся побледнев. "Еще третьего дня всю ночь мне снился окаянный. Вздумала было на ночь загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то бог и наслал его. Такой гадкий привиделся; а рога-то длиннее бычачьих".
   "Я дивлюсь, как они вам десятками не снятся. Из одного христианского человеколюбия хотел: вижу, бедная вдова убивается, терпит нужду... да пропади они и околей со всей вашей деревней!.. "
   "Ах, какие ты забранки пригинаешь!" сказала старуха, глядя на него со страхом.
   "Да не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь, не говоря дурного слова, дворняжка, что лежит на сене: и сама не ест сена и другим не дает. Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому что я и казенные подряды тоже веду..." Здесь он прилгнул, хоть и вскользь и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно-удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью Петровну; по крайней мере, она произнесла уже почти просительным голосом: "Да чего ж ты рассердился так горячо? Знай я прежде, что ты такой сердитый, да я бы совсем тебе и не прекословила".
   "Есть из чего сердиться! Дело яйца выеденного не стоит, а я стану из-за него сердиться!"
   "Ну, да изволь, я готова отдать за пятнадцать ассигнацией! только смотри, отец мой, насчет подрядов-то: если случится муки брать ржаной, или гречневой, или круп, или скотины битой, так уж, пожалуйста, не обидь меня".
   "Нет, матушка, не обижу", говорил он, а между тем отирал рукою пот, который в три ручья катился по лицу его. Он расспросил ее, не имеет ли она в городе какого-нибудь поверенного или знакомого, которого бы могла уполномочить на совершение крепости и всего, что следует. "Как же, протопопа, отца Кирила, сын служит в палате", сказала Коробочка. Чичиков попросил ее написать к нему доверенное письмо и, чтобы избавить от лишних затруднений, сам даже взялся сочинить.
   "Хорошо бы было", подумала между тем про себя Коробочка: "если бы он забирал у меня в казну муку и скотину, нужно его задобрить: теста со вчерашнего вечера еще осталось, так пойти сказать Фетинье, чтоб спекла блинов; хорошо бы также загнуть пирог пресный с яйцом, у меня его славно загибают, да и времени берет немного". Хозяйка вышла с тем, чтобы привести в исполненье мысль насчет загнутия пирога и, вероятно, пополнить ее другими произведениями домашней пекарни и стряпни; а Чичиков вышел тоже в гостиную, где провел ночь, с тем, чтобы вынуть нужные бумаги из своей шкатулки. В гостиной давно уже было всё прибрано, роскошные перины вынесены вон, перед диваном стоял накрытый стол. Поставив на него шкатулку, он несколько отдохнул, ибо чувствовал, что был весь в поту, как в реке: всё, что ни было на нем, начиная от рубашки до чулок, всё было мокро. "Эк уморила как, проклятая старуха!" сказал он, немного отдохнувши, и отпер шкатулку. Автор уверен, что есть читатели такие любопытные, которые пожелают даже узнать план и внутреннее расположение шкатулки. Пожалуй, почему же не удовлетворить! Вот оно, внутреннее расположение: в самой средине мыльница, за мыльницею шесть-семь узеньких перегородок для бритв; потом квадратные закоулки для песочницы и чернильницы с выдолбленною между ними лодочкою для перьев, сургучей и всего, что подлиннее; потом всякие перегородки с крышечками и без крышечек, для того, что покороче, наполненные билетами визитными, похоронными, театральными и другими, которые складывались на память. Весь верхний ящик со всеми перегородками вынимался, и под ним находилось пространство, занятое кипами бумаг в лист, потом следовал маленький потаенный ящик для денег, выдвигавшийся незаметно сбоку шкатулки. Он всегда так поспешно выдвигался и задвигался в ту же минуту хозяином, что наверно нельзя сказать, сколько было там денег. Чичиков тут же занялся и, очинив перо, начал писать. В это время вошла хозяйка.
   "Хорош у тебя ящичек, отец мой", сказала она, подсевши к нему. "Чай, в Москве купил его?"
   "В Москве", отвечал Чичиков, продолжая писать.
   "Я уж знала это: там всё хорошая работа. Третьего года сестра моя привезла оттуда теплые сапожки для детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ахти, сколько у тебя тут гербовой бумаги!" продолжала она, заглянувши к нему в шкатулку. И в самом деле, гербовой бумаги было там немало. "Хоть бы мне листик подарил! а у меня такой недостаток; случится в суд просьбу подать, а и не на чем".
   Чичиков объяснил ей, что эта бумага не такого рода, что она назначена для совершения крепостей, а не для просьб. Впрочем, чтобы успокоить ее, он дал ей какой-то лист в рубль ценою. Написавши письмо, дал он ей подписаться и попросил маленький списочек мужиков. Оказалось, что помещица не вела никаких записок, ни списков, а знала почти всех наизусть; он заставил ее тут же продиктовать их. Некоторые крестьяне несколько изумили его своими фамилиями, а еще более прозвищами, так что он всякой раз, слыша их, прежде останавливался, а потом уже начинал писать. Особенно поразил его какой-то Петр Савельев Неуважай-корыто, так что он не мог не сказать: "экой длинный!" Другой имел прицепленный к имени Коровий кирпич, иной оказался просто: Колесо Иван. Оканчивая писать, он потянул несколько к себе носом воздух и услышал завлекательный запах чего-то горячего в масле.
   "Прошу покорно закусить", сказала хозяйка. Чичиков оглянулся и увидел, что на столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими припёками: припёкой с лучком, припёкой с маком, припёкой с творогом, припёкой со сняточками, и нивесть чего не было.
   "Пресный пирог с яйцом!" сказала хозяйка.
   Чичиков подвинулся к пресному пирогу с яйцом и, съевши тут же с небольшим половину, похвалил его. И в самом деле, пирог сам по себе был вкусен, а после всей возни и проделок со старухой показался еще вкуснее.
   "А блинков?" сказала хозяйка.
   В ответ на это Чичиков свернул три блина вместе и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил в рот, а губы и руки вытер салфеткой. Повторивши это раза три, он попросил хозяйку приказать заложить его бричку. Настасья Петровна тут же послала Фетинью, приказавши в то же время принести еще горячих блинков.
   "У вас, матушка, блинцы очень вкусны", сказал Чичиков, принимаясь за принесенные горячие.
   "Да у меня-то их хорошо пекут", сказала хозяйка: "да вот беда: урожай плох, мука уж такая не авантажная... Да что же, батюшка, вы так спешите?" проговорила она, увидя, что Чичиков взял в руки картуз. "Ведь и бричка еще не заложена".
   "Заложат, матушка, заложат. У меня скоро закладывают".
   "Так уж пожалуйста, не позабудьте насчет подрядов".
   "Не забуду, не забуду", говорил Чичиков, выходя в сени.
   "А свиного сала не покупаете?" сказала хозяйка, следуя за ним.
   "Почему не покупать? Покупаю, только после".
   "У меня о святках и свиное сало будет".
   "Купим, купим, всего купим, и свиного сала купим".
   "Может быть, понадобится еще птичьих перьев. У меня к Филиппову посту будут и птичьи перья".
   "Хорошо, хорошо", говорил Чичиков.
   "Вот видишь, отец мой, и бричка твоя еще не готова", сказала хозяйка, когда они вышли на крыльцо.
   "Будет, будет готова. Расскажите только мне, как добраться до большой дороги".
   "Как же бы это сделать?" сказала хозяйка. "Рассказать-то мудрено, поворотов много; разве я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя, чай, место есть на козлах, где бы присесть ей".
   "Как не быть".
   "Пожалуй, я тебе дам девчонку; она у меня знает дорогу; только ты, смотри! не завези ее, у меня уже одну завезли купцы".
   Чичиков уверил ее, что не завезет, и Коробочка, успокоившись, уже стала рассматривать всё, что было во дворе ее; вперила глаза на ключницу, выносившую из кладовой деревянную побратиму с медом, на мужика, показавшегося в воротах, и мало-помалу вся переселилась в хозяйственную жизнь. Но зачем так долго заниматься Коробочкой? Коробочка ли, Манилова ли, хозяйственная ли жизнь или нехозяйственная - мимо их! Не то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное, если только долго застоишься перед ним, и тогда бог знает что взбредет в голову. Может быть, станешь даже думать: да полно, точно ли Коробочка стоит так низко на бесконечной лестнице человеческого совершенствования? Точно ли так велика пропасть, отделяющая ее от сестры ее, недосягаемо огражденной стенами аристократического дома с благовонными чугунными лестницами, сияющей медью, красным деревом и коврами, зевающей за недочитанной книгой в ожидании остроумно-светского визита, где ей предстанет поле блеснуть умом и высказать вытверженные мысли, мысли, занимающие, по законам моды, на целую неделю город, мысли не о том, что делается в ее доме и в ее поместьях, запутанных и расстроенных, благодаря незнанию хозяйственного дела, а о том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм. Но мимо, мимо! зачем говорить об этом? Но зачем же среди недумающих, веселых, беспечных минут, сама собою, вдруг пронесется иная чудная струя? Еще смех не успел совершенно сбежать с лица, а уже стал другим среди тех же людей, и уже другим светом осветилось лицо...
   "А вот бричка, вот бричка!" вскричал Чичиков, увидя наконец подъезжавшую свою бричку. "Что ты, болван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у тебя не весь еще выветрило".
   Селифан на это ничего не отвечал.
   "Прощайте, матушка! А что же, где ваша девчонка?"
   "Эй, Пелагея!" сказала помещица стоявшей около крыльца девчонке лет одиннадцати, в платье из домашней крашенины и с босыми ногами, которые издали можно было принять за сапоги, так они были облеплены свежею грязью. "Покажи-ка барину дорогу".
   Селифан помог взлезть девчонке на козлы, которая, ставши одной ногой на барскую ступеньку, сначала запачкала ее грязью, а потом уже взобралась на верхушку и поместилась возле него. Вслед за нею и сам Чичиков занес ногу на ступеньку и, понагнувши бричку на правую сторону, потому что был тяжеленек, наконец поместился, сказавши: "А! теперь хорошо! Прощайте, матушка!" Кони тронулись.
   Селифан был во всю дорогу суров и с тем вместе очень внимателен к своему делу, что случалося с ним всегда после того, когда либо в чем провинился, либо был пьян. Лошади были удивительно как вычищены. Хомут на одной из них, надевавшийся дотоле почти всегда в разодранном виде, так что из- под кожи выглядывала пакля, был искусно зашит. Во всю дорогу был он молчалив, только похлестывал кнутом и не обращал никакой поучительной речи к лошадям, хотя чубарому коню, конечно, хотелось бы выслушать что-нибудь наставительное, ибо в это время вожжи всегда как-то лениво держались в руках словоохотного возницы, и кнут только для формы гулял поверх спин. Но из угрюмых уст слышны были на сей раз одни однообразно-неприятные восклицания: "Ну же, ну, ворона! зевай! зевай!" и больше ничего. Даже сам гнедой и Заседатель были недовольны, не услышавши ни разу ни любезные, ни почтенные. Чубарый чувствовал пренеприятные удары по своим полным и широким частям. "Вишь ты, как разнесло его!" думал он сам про себя, несколько припрядывая ушами. "Небось, знает, где бить! Не хлыснет прямо по спине, а так и выбирает место, где поживее: по ушам зацепит или под брюхо захлыснет".
   "Направо, что ли?" с таким сухим вопросом обратился Селифан к сидевшей возле него девчонке, показывая ей кнутом на почерневшую от дождя дорогу между яркозелеными, освеженными полями.
   "Нет, нет, я уж покажу", отвечала девчонка.
   "Куда ж?" сказал Селифан, когда подъехали поближе.
   "Вот куды", отвечала девчонка, показавши рукою.
   "Эх ты!" сказал Селифан. "Да это и есть направо: не знает, где право, где лево!"
   Хотя день был очень хорош, но земля до такой степени загрязнилась, что колеса брички, захватывая ее, сделались скоро покрытыми ею как войлоком, что значительно отяжелило экипаж; к тому же почва была глиниста и цепка необыкновенно. То и другое было причиною, что они не могли выбраться из проселков раньше полудня. Без девчонки было бы трудно сделать и это, потому что дороги расползались во все стороны, как пойманные раки, когда их высыпят из мешка, и Селифану довелось бы поколесить уже не по своей вине. Скоро девчонка показала рукою на черневшее вдали строение, сказавши: "Вон столбовая дорога!"
   "А строение?" спросил Селифан.
   "Трактир", сказала девчонка.
   "Ну, теперь мы сами доедем", сказал Селифан: "ступай себе домой".
   Он остановился и помог ей сойти, проговорив сквозь зубы: "Эх ты, черноногая!"
   Чичиков дал ей медный грош, и она побрела восвояси, уже довольная тем, что посидела на козлах.
  
   Глава IV
  
   Подъехавши к трактиру, Чичиков велел остановиться по двум причинам: с одной стороны, чтоб дать отдохнуть лошадям, а с другой стороны, чтоб и самому несколько закусить и подкрепиться. Автор должен признаться, что весьма завидуег аппетиту и желудку такого рода людей. Для него решительно ничего не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы такое поесть завтра и какой бы обед сочинить на послезавтра, и принимающиеся за этот обед не иначе, как отправивши прежде в рот пилюлю, глотающие устерс, морских пауков и прочих чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ Нет, эти господа никогда не возбуждали в нем зависти. Но господа средней руки, что на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало садятся за стол, в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и моло?ками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плесом, так что вчуже пронимает аппетит, - вот эти господа, точно, пользуются завидным даянием неба! Не один господин большой руки пожертвовал бы сию же минуту половину душ крестьян и половину имений, заложенных и незаложенных, со всеми улучшениями на иностранную и русскую ногу, с тем только, чтобы иметь такой желудок, какой имеет господин средней руки, но то беда, что ни за какие деньги, ниже? имения, с улучшениями и без улучшений, нельзя приобресть такого желудка, какой бывает у господина средней руки.
   Деревянный, потемневший трактир принял Чичикова под свой узенький гостеприимный навес на деревянных выточенных столбиках, похожих на старинные церковные подсвечники. Трактир был что-то вроде русской избы, несколько в большем размере. Резные узорочные карнизы из свежего дерева вокруг окон и под крышей резко и живо пестрили темные его стены; на ставнях были нарисованы кувшины с цветами.
   Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени, он встретил отворившуюся со скрипом дверь и вместе с нею исходивший свет и толстую старуху в пестрых ситцах, проговорившую: "Сюда пожалуйте!" В комнате попались всё старые приятели, попадающиеся всякому в небольших деревянных трактирах, каких немало повыстроено по дорогам, а именно: заиндевевший самовар, выскобленные гладко сосновые стены, трехугольный шкаф с чайниками и чашками в углу, фарфоровые вызолоченные яички пред образами, висевшие на голубых и красных ленточках, окотившаяся недавно кошка, зеркало, показывавшее вместо двух четыре глаза, а вместо лица какую-то лепешку; наконец натыканные пучками душистые травы и гвоздики у образов, высохшие до такой степени, что желавший понюхать их только чихал и больше ничего.
   "Поросенок есть?" с таким вопросом обратился Чичиков к стоявшей бабе.
   "Есть".
   "С хреном и со сметаною?"
   "С хреном и со сметаною".
   "Давай его сюда!"
   Старуха пошла копаться и принесла тарелку, салфетку, накрахмаленную до того, что дыбилась, как засохшая кора, потом нож с пожелтевшею костяною колодочкою, тоненький, как перочинный, двузубую вилку и солонку, которую никак нельзя было поставить прямо на стол.
   Герой наш по обыкновению сейчас вступил с нею в разговор и расспросил, сама ли она держит трактир или есть хозяин, и сколько дает доходу трактир, и с ними ли живут сыновья, и что старший сын - холостой или женатый человек, и какую взял жену, с большим ли приданым или нет, и доволен ли был тесть, и не сердился ли, что мало подарков получил на свадьбе; словом, не пропустил ничего. Само собою разумеется, что полюбопытствовал узнать, какие в окружности находятся у них помещики, и узнал, что всякие есть помещики: Блохин, Почитаев, Мыльной, Чепраков полковник, Собакевич. "А! Собакевича знаешь?" спросил он и тут же услышал, что старуха знает не только Собакевича, но и Манилова, и что Манилов будет повеликатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки; коли есть баранья печенка, то и бараньей печенки спросит, и всего только что попробует, а Собакевич одного чего- нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже и подбавки потребует за ту же цену.
   Когда он таким образом разговаривал, кушая поросенка, которого оставался уже последний кусок, послышался стук колес подъехавшего экипажа. Выглянувши в окно, увидел он остановившуюся перед трактиром легонькую бричку, запряженную тройкою добрых лошадей. Из брички вылезали двое каких-то мужчин. Один белокурый, высокого роста; другой немного пониже, чернявый. Белокурый был в темносиней венгерке, чернявый просто в полосатом архалуке. Издали тащилась еще колясчонка, пустая, влекомая какой-то длинношерстной четверней с изорванными хомутами и веревочной упряжью. Белокурый тотчас же отправился по лестнице наверх, между тем как черномазый еще оставался и щупал что-то в бричке, разговаривая тут же со слугою и махая в то же время ехавшей за ними коляске. Голос его показался Чичикову как будто несколько знакомым. Пока он его рассматривал, белокурый успел уже нащупать дверь и отворить ее. Это был мужчина высокого роста, лицом худощавый, или, что называют, издержанный, с рыжими усиками. По загоревшему лицу его можно было заключить, что он знал, что такое дым, если не пороховой, то по крайней мере табачный. Он вежливо поклонился Чичикову, на что последний ответил тем же. В продолжение немногих минут они, вероятно бы, разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем, и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы. Это был среднего роста, очень недурно сложенный молодец с полными румяными щеками, с белыми, как снег, зубами и черными, как смоль, бакенбардами. Свеж он был, как кровь с молоком; здоровье, казалось, так и прыскало с лица его.
   "Ба, ба, ба!" вскричал он вдруг, расставив обе руки при виде Чичикова. "Какими судьбами?"
   Чичиков узнал Ноздрева, того самого, с которым он вместе обедал у прокурора и который с ним в несколько минут сошелся на такую короткую ногу, что начал уже говорить ты , хотя, впрочем, он с своей стороны не подал к тому никакого повода.
   "Куда ездил?" говорил Ноздрев и, не дождавшись ответа, продолжал далее: "А я, брат, с ярмарки. Поздравь: продулся в пух! Веришь ли, что никогда в жизни так не продувался. Ведь я на обывательских приехал! Вот посмотри нарочно в окно!" Здесь он нагнул сам голову Чичикова, так что тот чуть не ударился ею об рамку. "Видишь, какая дрянь! насилу дотащили проклятые; я уже пересел вот в его бричку". Говоря это, Ноздрев указал пальцем на своего товарища. "А вы еще не знакомы? Зять мой Мижуев! Мы с ним всё утро говорили о тебе. "Ну, смотри, говорю, если мы не встретим Чичикова". Ну, брат, если б ты знал, как я продулся! Поверишь ли, что не только убухал четырех рысаков - просто всё спустил. Ведь на мне нет ни цепочки, ни часов..." Чичиков взглянул и увидел точно, что на нем не было ни цепочки, ни часов. Ему даже показалось, что и один бакенбард был у него меньше и не так густ, как другой. "А ведь будь только двадцать рублей в кармане", продолжал Ноздрев: "именно не больше, как двадцать, я отыграл бы всё, то-есть, кроме того, что отыграл бы, вот, как честный человек, тридцать тысяч сейчас положил бы в бумажник".
   "Ты, однако ж, и тогда так говорил", отвечал белокурый: а когда я тебе дал пятьдесят рублей, тут же просадил их".
   "И не просадил бы! ей-богу, не просадил бы! Не сделай я сам глупость, право, не просадил бы. Не загни я после пароле на проклятой семерке утку, я бы мог сорвать весь банк".
   "Однако ж не сорвал", сказал белокурый.
   "Не сорвал, потому что загнул утку не во-время. А ты думаешь, маиор твой хорошо играет?"
   "Хорошо или не хорошо, однако ж он тебя обыграл". "Эка важность!" сказал Ноздрев. "Этак и я его обыграю. Нет, вот попробуй он играть дублетом, так вот тогда я посмотрю, я посмотрю тогда, какой он игрок! Зато, брат Чичиков, как покутили мы в первые дни! Правда, ярмарка была отличнейшая. Сами купцы говорят, что никогда не было такого съезда. У меня всё, что ни привезли из деревни, продали по самой выгоднейшей цене. Эх, братец! как покутили! Теперь даже, как вспомнишь... чорт возьми! то-есть как жаль, что ты не был! Вообрази, что в трех верстах от города стоял драгунский полк. Веришь ли, что офицеры, сколько их ни было, сорок человек одних офицеров было в городе; как начали мы, братец, пить... Штабс-ротмистр Поцелуев... такой славный! усы, братец, такие! Бордо называет просто бурдашкой. "Принеси-ка, брат, говорит, бурдашки!" Поручик Кувшинников... Ах, братец, какой премилый человек! вот уж, можно сказать, во всей форме кутила. Мы всё были с ним вместе. Какого вина отпустил нам Пономарев! Нужно тебе знать, что он мошенник и в его лавке ничего нельзя брать: в вино мешает всякую дрянь: сандал, жженую пробку, и даже бузиной, подлец, затирает, но зато уж если вытащит из дальней комнатки, которая называется у него особенной, какую- нибудь бутылочку, ну просто, брат, находишься в эмпиреях. Шампанское у нас было такое, - что пред ним губернаторское? просто квас. Вообрази, не клико, а какое-то клико матрадура; это значит двойное клико. И еще достал одну бутылочку французского под названием: бонбон. Запах? - розетка и всё, что хочешь. Уж так покутили!.. После нас приехал какой-то князь, послал в лавку за шампанским, нет ни одной бутылки во всем городе, всё офицеры выпили. Веришь ли, что я один в продолжение обеда выпил семнадцать бутылок шампанского!"
   "Ну, семнадцать бутылок ты не выпьешь", заметил белокурый.
   "Как честный человек говорю, что выпил", отвечал Ноздрев.
   "Ты можешь себе говорить, что хочешь, а я тебе говорю, что и десяти не выпьешь".
   "Ну, хочешь об заклад, что выпью?"
   "К чему же об заклад?"
   "Ну, поставь свое ружье, которое купил в городе".
   "Не хочу".
   "Ну, да поставь, попробуй!"
   "И пробовать не хочу".
   "Да, был бы ты без ружья, как без шапки. Эх, брат Чичиков, то-есть как я жалел, что тебя не было! Я знаю, что ты бы не расстался с поручиком Кувшинниковым. Уж как бы вы с ним хорошо сошлись! Это не то, что прокурор и все губернские скряги в нашем городе, которые так и трясутся за каждую копейку. Этот, братец, и в гальбик, и в банчишку, и во всё, что хочешь. Эх, Чичиков, ну что бы тебе стоило приехать? Право, свинтус ты за это, скотовод эдакой! поцелуй меня, душа, смерть люблю тебя! Мижуев, смотри: вот судьба свела: ну что он мне или я ему? он приехал бог знает откуда, я тоже здесь живу... А сколько, брат, было карет, и всё это en gros. В фортунку крутнул, выиграл две банки помады, фарфоровую чашку и гитару; потом опять поставил один раз и прокрутил, канальство, еще сверх шесть целковых. А какой, если б ты знал, волокита Кувшинников! Мы с ним были на всех почти балах. Одна была такая разодетая, рюши на ней, и трюши, и чорт знает чего не было... я думаю себе только: "чорт возьми!" А Кувшинников, то-есть это такая бестия, подсел к ней и на французском языке подпускает ей такие комплименты... Поверишь ли, простых баб не пропустил. Это он называет: попользоваться насчет клубнички. Рыб и балыков навезли чудных. Я таки привез с собою один, хорошо, что догадался купить, когда были еще деньги. Ты куда теперь едешь?"
   "А я к человечку к одному", сказал Чичиков.
   "Ну, что человечек, брось его! поедем ко мне!"
   "Нет, нельзя, есть дело".
   "Ну, вот уж и дело! уж и выдумал! ах ты Оподелдок Иванович!"
   "Право, дело, да еще и нужное".
   "Пари держу, врешь! Ну, скажи только, к кому едешь?"
   "Ну, к Собакевичу".
   Здесь Ноздрев захохотал тем звонким смехом, каким заливается только свежий, здоровый человек, у которого все до последнего выказываются белые, как сахар, зубы, дрожат и прыгают щеки, и сосед за двумя дверями, в третьей комнате, вскидывается со сна, вытаращив очи и произнося: "Эк его разобрало!"
   "Что ж тут смешного?" сказал Чичиков, отчасти недовольный таким смехом.
   Но Ноздрев продолжал хохотать во все горло, приговарирая: "Ой, пощади! право, тресну со смеху!"
   "Ничего нет смешного: я, дал ему слово", сказал Чичиков.
   "Да ведь ты жизни не будешь рад, когда приедешь к нему, это просто жидомор! Ведь я знаю твой характер, ты жестоко опешишься, если думаешь найти там банчишку и добрую бутылку какого-нибудь бонбона. Послушай, братец: ну к чорту Собакевича, поедем-ка сейчас ко мне! каким балыком попотчую! Пономарев, бестия, так раскланивался, говорит: для вас только; всю ярмарку, говорит, обыщите, не найдете такого. Плут, однако ж, ужасный. Я ему в глаза это говорил: "Вы, говорю, с нашим откупщиком первые мошенники!" Смеется, бестия, поглаживая бороду. Мы с Кувшинниковым каждый день завтракали в его лавке. Ах, брат, вот позабыл тебе сказать: знаю, что ты теперь не отстанешь, но за десять тысяч не отдам, наперед говорю. Эй, Порфирий!" закричал он, подошедши к окну, на своего человека, который держал в одной руке ножик, а в другой корку хлеба с куском балыка, который посчастливилось ему мимоходом отрезать, вынимая что-то из брички. "Эй, Порфирий!" кричал Ноздрев: "принеси-ка щенка! Каков щенок!" продолжал он, обращаясь к Чичикову. "Краденый, ни за самого себя не отдавал хозяин. Я ему сулил каурую кобылу, которую, помнишь, выменял у Хвостырева..." Чичиков, впрочем, отроду не видал ни каурой кобылы, ни Хвостырева.
   "Барин! ничего не хотите закусить?" сказала в это время, подходя к нему, старуха.
   "Ничего. Эх, брат, как покутили! Впрочем, давай рюмку водки, какая у тебя есть?"
   "Анисовая", отвечала старуха.
   "Ну, давай анисовой", сказал Ноздрев.
   "Давай уж и мне рюмку!" сказал белокурый.
   "В театре одна актриса так, каналья, пела, как канарейка! Кувшинников, который сидел возле меня, "вот, говорит, брат, попользоваться бы насчет клубнички!" Одних балаганов, я думаю, было пятьдесят. Фенарди четыре часа вертелся мельницею". Здесь он принял рюмку из рук старухи, которая ему за то низко поклонилась. "А, давай его сюда!" закричал он, увидевши Порфирия, вошедшего с щенком. Порфирий был одет так же, как и барин, в каком-то архалуке, стеганом на вате, но несколько позамаслянней.
   "Давай его, клади сюда на пол!"
   Порфирий положил щенка на пол, который, растянувшись на все четыре лапы, нюхал землю.
   "Вот щенок!" сказал Ноздрев, взявши его за спинку и приподнявши рукою. Щенок испустил довольно жалобный вой.
   "Ты, однако ж, не сделал того, что я тебе говорил", сказал Ноздрев, обратившись к Порфирию и рассматривая тщательно брюхо щенка: "и не подумал вычесать его?"
   "Нет, я его вычесывал".
   "А отчего же блохи?"
   "Не могу знать. Статься может, как-нибудь из брички поналезли".
   "Врешь, врешь, и не воображал чесать; я думаю, дурак, еще своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие уши, на-ка пощупай рукою".
   "Да зачем, я и так вижу: доброй породы!" отвечал Чичиков.
   "Нет, возьми-ка нарочно, пощупай уши!"
   Чичиков в угодность ему пощупал уши, примолвивши: "Да, хорошая будет собака".
   "А нос, чувствуешь, какой холодный? возьми-ка рукою". Не желая обидеть его, Чичиков взял и за нос, сказавши: "Хорошее чутье".
   "Настоящий мордаш", продолжал Ноздрев. "Я, признаюсь, давно острил зубы на мордаша. На, Порфирий, отнеси его!"
   Порфирий, взявши щенка под брюхо, унес его в бричку.
   "Послушай, Чичиков, ты должен непременно теперь ехать ко мне; пять верст всего, духом домчимся, а там, пожалуй, можешь и к Собакевичу".
   "А что ж", подумал про себя Чичиков: "заеду я в самом деле к Ноздреву. Чем же он хуже других? такой же человек, да еще и проигрался. Горазд он, как видно, на всё; стало быть, у него даром можно кое-что выпросить". "Изволь, едем", сказал он, "но, чур, не задержать, мне время дорого".
   "Ну, душа, вот это так! Вот это хорошо! Постой же! я тебя поцелую за это". Здесь Ноздрев и Чичиков поцеловались. "И славно: втроем и покатим!"
   "Нет, ты уж, пожалуйста, меня-то отпусти", говорил белокурый: "мне нужно домой".
   "Пустяки, пустяки, брат, не пущу".
   "Право, жена будет сердиться, теперь же ты можешь пересесть вот в ихнюю бричку".
   "Ни, ни, ни! И не думай!"
   Белокурый был один из тех людей, в характере которых на первый взгляд есть какое-то упорство. Еще не успеешь открыть рта, как они уже готовы спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, что явно противуположно их образу мыслей, что никогда не назовут глупого умным и что в особенности не согласятся плясать по чужой дудке; а кончится всегда тем, что в характере их окажется мягкость, что они согласятся именно на то, что отвергали, глупое назовут умным и пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чужую дудку, словом, начнут гладью, а кончат гадью.
   "Вздор!" сказал Ноздрев в ответ на какое-то представление белокурого, надел ему на голову картуз, и - белокурый отправился вслед за ними.
   "За водочку, барин, не заплатили..." сказала старуха.
   "А, хорошо, хорошо, матушка. Послушай, зятек! заплати, пожалуйста. У меня нет ни копейки в кармане".
   "Сколько тебе?" сказал зятек.
   "Да что, батюшка, двугривенник всего", отвечала старуха.
   "Врешь, врешь. Дай ей полтину, предовольно с нее".
   "Маловато, барин", сказала старуха, однако ж взяла деньги с благодарностию и еще побежала впопыхах отворять им дверь. Она была не в убытке, потому что запросила вчетверо против того, что? стоила водка.
   Приезжие уселись. Бричка Чичикова ехала рядом с бричкой, в которой сидели Ноздрев и его зять, и потому они все трое могли очень свободно между собою разговаривать в продолжение дороги. За ними следовала, беспрестанно отставая, небольшая колясчонка Ноздрева на тощих обывательских лошадях. В ней сидел Порфирий с щенком.
   Так как разговор, который путешественники вели между собою, был не очень интересен для читателя, то сделаем лучше, если скажем что-нибудь о самом Ноздреве, которому, может быть, доведется сыграть не вовсе последнюю роль в нашей поэме.
   Лицо Ноздрева, верно, уже сколько-нибудь знакомо читателю. Таких людей приходилось всякому встречать не мало. Они называются разбитными малыми, слывут еще в детстве и в школе за хороших товарищей и при всем том бывают весьма больно поколачиваемы. В их лицах всегда видно что-то открытое, прямое, удалое. Они скоро знакомятся, и не успеешь оглянуться, как уже говорят тебе: ты. Дружбу заведут, кажется, навек; но всегда почти так случается, что подружившийся подерется с ними того же вечера на дружеской пирушке. Они всегда говоруны, кутилы, лихачи, народ видный. Ноздрев в тридцать пять лет был таков же совершенно, каким был в осьмнадцать и в двадцать: охотник погулять. Женитьба его ничуть не переменила, тем более что жена скоро отправилась на тот свет, оставивши двух ребятишек, которые решительно были ему не нужны. За детьми, однако ж, присматривала смазливая нянька. Дома он больше дня никак не мог усидеть. Чуткой нос его слышал за несколько десятков верст, где была ярмарка со всякими съездами и балами; он уж в одно мгновенье ока был там, спорил и заводил сумятицу за зеленым столом, ибо имел, подобно всем таковым, страстишку к картишкам. В картишки, как мы уже видели из первой главы, играл он не совсем безгрешно и чисто, зная много разных передержек и других тонкостей, и потому игра весьма часто оканчивалась другою игрою: или поколачивали его сапогами, или же задавали передержку его густым и очень хорошим бакенбардам, так что возвращался домой он иногда с одной только бакенбардой, и то довольно жидкой. Но здоровые и полные щеки его так хорошо были сотворены и вмещали в себе столько растительной силы, что бакенбарды скоро вырастали вновь, еще даже лучше прежних. И, что всего страннее, что может только на одной Руси случиться, он чрез несколько времени уже встречался опять с теми приятелями, которые его тузили, и встречался как ни в чем не бывало, и он, как говорится, ничего, и они ничего.
   Ноздрев был в некотором отношении исторический человек. Ни на одном собрании, где он был, не обходилось без истории. Какая-нибудь история непременно происходила: или выведут его под руки из зала жандармы, или принуждены бывают вытолкать свои же приятели. Если же этого не случится, то всё-таки что-нибудь да будет такое, чего с другим никак не будет: или нарежется в буфете таким образом, что только смеется, или проврется самым жестоким образом, так что наконец самому сделается совестно. И наврет совершенно без всякой нужды: вдруг расскажет, что у него была лошадь какой-нибудь голубой или розовой шерсти и тому подобную чепуху, так что слушающие наконец все отходят, произнесши: "Ну, брат, ты, кажется, уж начал пули лить". Есть л

Другие авторы
  • Коллонтай Александра Михайловна
  • Керн Анна Петровна
  • Авдеев Михаил Васильевич
  • Жуков Виктор Васильевич
  • Лонгинов Михаил Николаевич
  • Пыпин Александр Николаевич
  • Тагеев Борис Леонидович
  • Ибсен Генрик
  • Озаровский Юрий Эрастович
  • Стерн Лоренс
  • Другие произведения
  • Плеханов Георгий Валентинович - Ответ нашим непоследовательным сионистам
  • Немирович-Данченко Владимир Иванович - Тайна сценического обаяния Гоголя
  • Диковский Сергей Владимирович - Товарищ начальник
  • Нечаев Степан Дмитриевич - Два послания к Леониду
  • Короленко Владимир Галактионович - О Щедрине
  • Чаадаев Петр Яковлевич - М. И. Гиллельсон. Славная смерть "Телескопа"
  • Успенский Глеб Иванович - В. Друзин, Н. Соколов. Г. И. Успенский
  • Гартман Фон Ауэ - Гартман из Ауэ
  • Зонтаг Анна Петровна - Несколько слов о детстве В. А. Жуковского
  • Чернышевский Николай Гаврилович - О поэзии. Сочинение Аристотеля
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 201 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа